«Горе нам, сгинул Синд! — так, по слухам, воскликнул некий местный святой, когда увидел, как Бернс и его отряд плывут по Инду. — Англичане узрели реку, которая станет дорогой к нашему завоеванию». Ему эхом вторил местный солдат, сказавший Бернсу: «Зло свершилось. Вы увидели нашу страну». Как и предупреждал сэр Чарльз Меткалф, ни для кого не была тайной истинная цель экспедиции; подозрительные эмиры один за другим препятствовали проходу по их владениям судна Ост-Индской компании со странным грузом. Правда, устрашенные тяжкими последствиями в случае, если задержат подарки для Ранджита Сингха, и тоже удостоенные богатых даров, они, пусть неохотно, все же соглашались позволить Бернсу плыть дальше. Если не считать нескольких случайных выстрелов с берегов реки, отряд больше не сталкивался с серьезными трудностями, хотя эмиры дружно уверяли, что не несут ответственности за безопасность европейцев, медленно двигавшихся на север.

Перемещаясь в основном по ночам, чтобы не привлекать враждебного внимания местных жителей, Бернс достиг Лахора, столицы Ранджита Сингха, через пять месяцев после хождения судна в устье Инда. Помимо составления карты реки, которое включало проведение скрытных промеров ее глубин в мутной от ила воде, своим путешествием он доказал, что система Инда судоходна, по крайней мере, до этой точки — в 700 милях от побережья, пусть только для плоскодонных судов, вроде того, на котором плыл отряд. Следовательно, при согласии Ранджита Сингха британские товары можно было разгружать в верховьях реки и по суше доставлять в Афганистан, а дальше везти через Окс на рынки Туркестана.

Пять лошадей, которые каким-то чудом пережили жару и прочие неудобства длительного путешествия, вызвали подлинную сенсацию среди придворных, отправленных на границу приветствовать прибывших в Пенджаб путников. «Сначала, — отмечал Бернс, — от нас хотели, чтобы ломовые лошади скакали галопом и рысью и выполняли все те маневры, что свойственны более подвижным животным». Затем встречавшие с изумлением стали изучать массивные копыта. Выяснилось, что одна подкова для английской лошади весит вчетверо больше, чем подкова местной. Бернса спросили, можно ли одну подкову немедленно отослать в Лахор. «Любопытство местных было тотчас удовлетворено, — писал он, — и они тщательно обмерили каждое животное, дабы уведомить Ранджита Сингха». Не меньшее восхищение придворных вызвала обитая синим бархатом карета; запряженная пятью громадными лошадьми («маленькими слонами», как окрестили их местные жители), она двинулась по суше в столицу.

В Лахоре Бернса ожидал изумительный прием, Ранджит настолько же стремился сохранить сердечные отношения с англичанами, насколько последние желали удержать могучего соседа-сикха на своей стороне. Его хорошо обученная и прекрасно экипированная армия, как считали в Калькутте, вполне могла сравниться с собственными вооруженными силами компании, пускай никто не рвался проверить равенство сил на деле. Единственной причиной беспокойства в Лондоне и Калькутте было состояние здоровья Ранджита и неизбежная борьба за власть, которая должна была последовать за его кончиной. Одной из задач Бернса было доложить о здоровье правителя и о политических настроениях в стране.

«Мы приблизились почти вплотную к стенам города, — писал он позднее, — и вошли в Лахор через дворцовые ворота. Вдоль улиц были выстроены кавалерия, артиллерия и пехота, причем все салютовали нам, когда мы проходили мимо. Скопление народа было необычайным, люди восседали на балконах домов и хранили в высшей степени почтительное молчание». Бернса и его спутников провели через наружный двор королевского дворца к главному входу в тронный зал. «Когда я нагнулся, чтобы снять башмаки, — сообщал он, — то неожиданно очутился в крепких объятиях маленького, пожилого на вид человека». К его удивлению, он осознал, что это сам могущественный Ранджит Сингх, который вышел встретить гостей, тем самым оказав им беспрецедентную честь. Потом махараджа взял Бернса за руку, ввел под крышу и усадил в серебряное кресло перед троном.

Бернс передал Ранджиту Сингху письмо от лорда Элленборо. Запечатанное в конверт из золотой ткани, с британским королевским гербом, оно содержало личное послание правителю сикхов от Вильгельма IV. Ранджит приказал прочитать письмо вслух. «Король, — писал лорд Элленборо, — лично приказал мне выразить вашему высокородию глубочайшее удовлетворение, с которым Его Величество воспринимает доброе взаимопонимание между британским правительством и вашим высокородием, столько лет уже существующее, дабы оное, по воле небес, продлилось вовеки». Очарованный, Ранджит Сингх не стал дожидаться конца чтения и велел произвести артиллерийский салют — двадцать один залп из шестидесяти пушек, — чтобы о его удовольствии узнали все жители Лахора.

Затем, в сопровождении Бернса, он двинулся осматривать парадную карету и пятерку тяжеловозов, терпеливо ждавших снаружи на жаре. Явно польщенный столь щедрым даром английского монарха, Ранджит не скрывал восторга перед придворными, когда перед ним проводили одну лошадь за другой. Наутро Бернс со спутниками присутствовали на военном параде, где в линию выстроились пять полков пехоты. Ранджит пригласил Бернса осмотреть войска, одетые в белую форму с перекрещенными черными ремнями и вооруженные ружьями работы местных мастеров. Потом полки прошли перед гостями махараджи парадным маршем «с точностью и мастерством, — отмечал Бернс, — совершенно не уступающим точности и мастерству наших индийских войск». Ранджит задал ему множество вопросов на военные темы, в частности, справился, как британские войска действуют против вражеской артиллерии.

Всего Бернс и его спутники провели у Ранджита в гостях почти два месяца. Устраивались бесчисленные военные парады, пиры и прочие развлечения, включая длительные застолья вместе с Ранджитом с поглощением «адского варева» местной перегонки, к которому махараджа был в высшей степени неравнодушен. Выступала труппа из сорока кашмирских танцовщиц, переодетых мальчиками, — похоже, одноглазый правитель (глаз он потерял, переболев оспой) питал к тем пристрастие. «Это, — говорил он Бернсу, доверительно подмигивая, — еще один мой полк, и болтают, что это единственный полк, в котором я не могу добиться дисциплины». Когда девушки, одна прекраснее другой, закончили танец, их увезли на слонах — к большому разочарованию молодого Бернса, также падкого на местных красоток.

За развлечениями оставалось достаточно времени для серьезного обсуждения политических и торговых вопросов — истиной цели прибытия миссии. Бернса поразил до глубины души этот высохший и морщинистый старый сикх, который, несмотря на свой малый рост и непривлекательную внешность, пользовался почетом и уважением среди местных воинственных людей, любой из которых возвышался над ним на две головы. «Природа, — писал Бернс, — в самом деле пожалела для него своих даров. Он потерял один глаз, лицо его было обезображено оспой, рост не превышал пяти футов и трех дюймов». Однако, когда махараджа повелевал, все вокруг почтительно внимали. «Никто не осмеливался заговорить без его знака, — отмечал Бернс, — хотя в целом собрание больше походило на базар, чем на двор первого здешнего властелина».

Подобно всем местным правителям, Ранджит мог быть беспощадным, хотя и утверждал, что за все время своего долгого правления никогда и никого не отправил на смерть. «Хитрость и умение примирять, — писал Бернс, — были двумя главными орудиями его дипломатии». Но как долго старик останется у власти? «Ничуть не исключается, — записывал Бернс, — что срок правления этого вождя близится к концу. Его грудь узкая, спина согнута, а ноги иссохли». Англичанин опасался, что ночные попойки способны подорвать любое здоровье, однако любимый алкогольный напиток махараджи — «более жгучий, чем самое крепкое бренди», — казалось, не причинял Ранджиту никакого вреда. Ранджит Сингх прожил еще восемь лет — к большому облегчению руководителей компании, которые видели в нем жизненно важное звено в обороне внешних границ Индии и могучего союзника в противостоянии русским захватчикам.

Наконец, в августе 1831 года, нагруженные подарками и похвалами Бернс и его спутники вернулись на британскую территорию у Ладхианы, передового гарнизона компании в северо-западной Индии. Там у Бернса случилась короткая встреча с человеком, судьба которого оказалась тесно связанной с его собственной. Афганский правитель в изгнании шах Шуджа мечтал о возвращении утраченного трона и свержении узурпатора, «жуткого и презренного» Доста Мухаммеда. На Бернса этот человек меланхолического вида, у которого уже проявлялась склонность к полноте, впечатления не произвел. «Из того, что мне удалось узнать, — писал он, — вряд ли шах обладает достаточной силой, чтобы самостоятельно отвоевать кабульский трон». Вдобавок Бернсу казалось, что Шуджа лишен личных качеств и политической прозорливости, необходимых для объединения такого непокорного народа, как афганцы.

Неделю спустя Бернс прибыл в летнюю столицу правительства Индии Симлу, где доложил о результатах своей миссии генерал-губернатору лорду Уильяму Бентинку. Он сообщил, что Инд судоходен для плоскодонных судов, торговых и военных, вплоть до Лахора на севере. Итогом его доклада стало решение разработать план судоходства по этому крупному водному пути, чтобы английские товары могли полноценно конкурировать с русскими в Туркестане и по всей Центральной Азии. Бентинк поручил Генри Поттинджеру, ныне полковнику на политической службе, начать переговоры с эмирами Синда относительно провоза товаров по их территориям. С Ранджитом Сингхом, как докладывал Бернс, все должно быть гладко: он дружественно настроен по отношению к англичанам и понимает, что ему самому выгодна эта транзитная торговля. Начальники Бернса были в восторге от результатов первой миссии лейтенанта. В особенности ликовал генерал-губернатор, выбравший Бернса по рекомендации сэра Джона Малкольма. Он хвалил Бернса за «усердие, старание и сообразительность», с которыми тот выполнил свою деликатную задачу. В возрасте 26 лет Бернс оказался на пути к вершинам карьеры.

* * *

Завоевав внимание и доверие генерал-губернатора, Бернс выдвинул собственную идею второй, более амбициозной экспедиции. Предстояло разведать еще не нанесенные на карту пути в Индию к северу от тех, каковые в прошлом году изучал Артур Конолли. Бернс предложил сначала отправиться в Кабул, где ему хотелось завязать дружеские отношения с главным соперником Ранджита Сингха, Достом Мухаммедом, и одновременно оценить силу и обученность афганских вооруженных сил, а также уязвимость столицы. Из Кабула он намеревался пройти перевалами Гиндукуша, а потом переправиться через Окс и добраться до Бухары. Там он надеялся провернуть операцию, схожую с кабульской, и вернуться в Индию через Каспийское море и Персию с множеством ценных военных и политических разведывательных сведений для своих начальников. Идея поражала новизной и размахом — многие путешественники до того уже посещали Кабул или Бухару, но никому еще не удавалось посетить оба города сразу.

Бернс ожидал встретить немалое противодействие этим планам, причем не только из-за своего невысокого чина, но и из-за чрезвычайной опасности региона. Поэтому для него стало приятным сюрпризом, когда в декабре 1831 года генерал-губернатор сообщил, что идея одобрена и он может отправляться в путь. Вскоре Бернсу удалось выяснить причины такого решения. При всем желании он не сумел бы подыскать лучшего времени для подобных предложений. Новый лондонский кабинет министров-вигов во главе с лордом Греем начал, как и тори до них, испытывать затруднения в связи с растущим в Европе и в Передней Азии влиянием русских. «Правительство Англии, — писал Бернс сестре, — напугано намерениями России и желает направить какого-нибудь умного офицера для сбора сведений о странах, граничащих с Оксом и Каспийским морем… Я же, ничего о том не зная, добровольно вызвался совершить именно то, чего они хотели».

Он незамедлительно принялся составлять план экспедиции и подобрал подходящих спутников — одного англичанина и двух индусов. Во-первых, к нему присоединился врач Бенгальской армии Джеймс Джерард, тяготевший к приключениям и обладавший богатым опытом путешествий по Гималаям. Что касается индусов, одним был блестяще образованный кашмирец по имени Мохан Лал, бегло говоривший на нескольких языках, что, несомненно, окажется полезным, когда понадобится вникать во всевозможные восточные тонкости (еще этому человеку надлежало записывать все факты, которые экспедиции удастся собрать). Второй индус, которого звали Мухаммед Али, был опытным топографом Ост-Индской компании, сопровождал Бернса в поездке по Инду и успел доказал свою полезность. Кроме этих троих, Бернс взял с собой личного слугу, с которым не расставался почти с самого прибытия в Индию одиннадцать лет назад.

17 марта 1832 года путешественники пересекли Инд возле Аттока, повернулись спиной к Пенджабу, где ранее наслаждались гостеприимством и покровительством Ранджита Сингха, и приготовились вступить в Афганистан. «Пришлось избавиться почти от всего нашего имущества, — записал Бернс, — и расстаться с многими привычками, которые стали для нас второй натурой». Они избавились от своей европейской одежды и надели афганскую, обрили головы и покрыли их тюрбанами. Под длинными развевающимися одеждами висели на перевязях сабли. При этом никто не пытался выдать себя за местного: они представлялись европейцами, которые возвращаются домой в Англию сухопутным путем. Их целью было раствориться в общей массе населения и тем самым не привлекать нежелательного внимания. «Я одобрил это решение, — объяснял Бернс, — так как замаскироваться под местных жителей нечего было и рассчитывать, ибо еще ни одному европейцу, когда-либо путешествовавшему в этих краях, не удавалось избежать подозрений и редко кто сумел остаться неразоблаченным».

Наибольшей угрозой виделось нападение грабителей, поэтому денежное довольствие экспедиции поделили между ее членами, которым велели спрятать средства на теле. «Вексель на пять тысяч рупий, — писал Бернс, — обернули вокруг моей левой руки, дабы он сошел за азиатский амулет». Паспорт и рекомендательные письма схожим образом поместились на правой его руке, тогда как мешочек с золотыми монетами висел на поясе под одеждой. Было решено, что Джерард не станет бесплатно потчевать местных лекарствами, не то это может создать превратное впечатление об их богатстве. В Афганистане, где каждый мужчина носит оружие и жаждет завладеть собственностью чужестранцев, нельзя было расслабляться ни на миг.

Их предупредили, что попытка воспользоваться Хайберским перевалом чревата гибелью, и потому горы они пересекали по более длинному и сложному маршруту. Благополучно миновав Джелалабад, направились на запад, в сторону Кабула, по главному караванному пути. Повсюду возвышались заснеженные горы, а вдали можно было различить могучие вершины Гиндукуша. Как ни странно, хлопот выдалось меньше, чем они опасались, и одной жутко холодной ночью им даже разрешили переночевать в мечети, хотя местные жители опознали в них неверных. «Похоже, что у них нет ни малейших предубеждений против христиан», — записал Бернс; ни он сам, ни доктор Джерард впредь не старались скрывать свое вероисповедание. Тем не менее они постоянно были настороже и старались быть предельно внимательными, чтобы никого не обидеть. «Когда меня спрашивали, ел ли я свинину, — делился Бернс, — я, конечно, содрогался и отвечал, что на такое способно лишь отребье. Да простит меня Всевышний! Дело в том, что я очень люблю бекон, и у меня буквально текут слюнки, когда я пишу это слово».

В полночь 30 апреля они достигли перевала, ведущего вниз, к Кабулу, и на следующий день уже входили в столицу. Прежде всего направились к таможне, где их немало насторожил досмотр багажа. Такого они не ожидали, но, к счастью, досмотр оказался не слишком тщательным. «Мой секстант и книги, а также пузырьки и личные вещи доктора в беспорядке выложили для осмотра горожанами, — рассказывал Бернс. — Ничего не повредили, но нас при виде столь непонятных предметов явно приняли за чародеев».

Шесть недель спустя после переправы через Инд экспедиция достигла своей первой цели. Именно здесь, в твердыне Доста Мухаммеда, миссия начиналась по-настоящему. К тому времени, когда через девять месяцев она завершилась, ее плоды обеспечили Бернсу признание, сопоставимое с признанием успехов Лоуренса в Аравии семьдесят пять лет спустя.

* * *

Имя Александра Бернса принято связывать с Бухарой, но на самом деле его надлежит связывать с Кабулом. Именно со столицей Афганистана и правителем страны столь фатально переплелась его судьба. В свой первый приезд весной 1832 года он влюбился в этот город, который уподоблял раю: многочисленные сады, изобилующие плодовыми деревьями и певчими птицами, напоминали об Англии. «Там были персики, сливы, абрикосы, груши, яблоки, айва, вишни, грецкие орехи, тутовые ягоды, гранаты и виноград, — писал он, — и все это росло в одном саду. Еще там были соловьи, черные дрозды, голуби… почти на каждом дереве сидели болтливые сороки». Бернс так восхищался пением местных соловьев, что позднее афганский друг привез ему одного в Индию. Прозванный «соловьем с тысячью песен», тот пел так громко ночи напролет, что его клетку приходилось убирать подальше, чтобы можно было заснуть.

У Бернса с самого начала установились хорошие отношения с Достом Мухаммедом. Англичанин, который всем сообщал, что возвращается домой через Кабул и Бухару, привез важные рекомендательные письма к афганскому властителю и очень скоро был приглашен в королевский дворец, находившийся внутри Бала-Хиссара, могучей крепости, возвышавшейся над столицей. В противоположность своему соседу и врагу Ранджиту Сингху Дост Мухаммед оказался человеком крайне скромных потребностей и вместе с Бернсом восседал, скрестив ноги, на ковре в комнате, лишенной всякой обстановки.

Подобно всем афганским принцам, Дост Мухаммед почти с самого рождения обучался искусству интриг и предательства. Кроме того, он обладал и другими, еще более коварными качествами, унаследованными от матери-персиянки. Все это позволило ему переиграть в борьбе за кабульский трон своих старших братьев, а затем последовало свержение и изгнание шаха Шуджи, укрывшегося в Ладхиане. В 1826 году он взошел на трон. Не умея ни читать, ни писать, Дост Мухаммед быстро изыскал способ восполнить это упущение, а одновременно занялся восстановлением порядка и процветания в своих новых владениях. На Бернса со спутниками произвели немалое впечатление его достижения за минувшие шесть лет в столь неспокойной стране.

«Слава Доста Мухаммеда, — сообщал Бернс, — становилась известной любому путнику задолго до того, как он попадал на территорию страны, и никто не мог лучше по характеру соответствовать занимаемому положению. Справедливость этого вождя неизменно восхвалялась всеми слоями общества. Крестьяне радовались отсутствию тирании, горожане — безопасности своих жилищ и строгому соблюдению городских правил, купцы ценили беспристрастность решений и защиту их собственности». Властитель, писал в заключение Бернс, не может получить более высокой похвалы. Впрочем, молодой кашмирец Мохан Лал, член экспедиции, не разделял всеобщего восхищения добродетелями правителя Афганистана; позднее он отмечал, что тот «благоразумен и мудр в управлении и способен командовать на поле боя, но настолько же сведущ в искусстве предательства, жестокости, убийства и обмана».

Приветствуя Бернса при первой встрече, Дост Мухаммед заявил, что сам прежде не был знаком с англичанами, однако слышал, как другие хорошо отзывались о них обоих и об их народе. В неуемной жажде знаний о мире вокруг и о том, как обстоят дела за пределами страны, он буквально засыпал Бернса вопросами. Он хотел знать о Европе все: сколько там держав, как они предотвращают попытки соседних государств их захватить и так далее. Вопросов было столько, причем самых разных, что Бернс вскоре сбился со счета. Эти вопросы касались законов, сбора налогов, европейских правил набора в армию (шах слышал, что русские используют воинскую повинность) и даже приютов для сирот. Еще он хотел знать, имеются ли у англичан какие-то планы относительно Афганистана, причем, спрашивая об этом, пристально смотрел Бернсу в глаза. Зная о том, что Ранджит Сингх использует для обучения и модернизации своей армии европейских офицеров, он даже предложил Бернсу, офицеру Ост-Индской компании, возглавить местную армию. «Двенадцать тысяч лошадей и двадцать орудий будут в вашем распоряжении», — пообещал он; когда же Бернс вежливо отклонил такую честь, шах попросил порекомендовать другого офицера.

Дост Мухаммед не пытался скрывать свое недовольство могущественным и невежественным соседом-сикхом: он спросил Бернса, не понадобится ли англичанам его помощь, чтобы свергнуть того с трона. Предложение выглядело крайне неуместным, поскольку отстранение от власти дружественного Ранджита было последним, чего желали бы в Лондоне или Калькутте. Источником беспокойства в обоих столицах служили не сикхи, а как раз неуправляемые афганцы. Всего семьдесят пять лет назад они лавиной обрушились с Хайберского перевала, захватили Дели, а потом с триумфом вернулись домой, увозя все сокровища, которые сумели унести. Поблагодарив Доста Мухаммеда за предложение, Бернс признал, что британское правительство заключило с Ранджитом долгосрочный договор и не может себе позволить плохих отношений со столь могущественным соседом. Будучи офицером-политиком, Бернс понимал, что в действительности Калькутта нуждается в наличии на ее наиболее уязвимой границе не двух враждующих соперников, а сильных и стабильных, дружественно настроенных к Англии союзников, способных выступить заслоном против вторжения. Однако его послали для того, чтобы доложить о настроениях этих правителей, а не для того, чтобы их мирить. Это случится позднее, когда остро встанет вопрос, кого из нескольких вождей, притязающих на трон объединенного Афганистана, должна поддержать Великобритания. Конолли выступал в поддержку Камран-шаха — возможно, потому, что он считал недопустимым захват Герата персами (то есть фактически русскими). Вне сомнений, у Бернса сложилось совершенно твердое мнение относительно его кандидата. Он считал, что Великобритания должна поддержать Доста Мухаммеда и помочь тому удержаться на троне, так как он единственный способен объединить этот воинственный народ.

Бернс и его отряд с превеликим удовольствием остались бы в этом изумительном городе подольше, распивая чаи и болтая со своими афганскими друзьями, но их ждало путешествие в Бухару. После прощальной встречи с Достом Мухаммедом, затянувшейся далеко за полночь, они двинулись на север, в сторону перевалов Гиндукуша; дальше лежали Балх, Окс и, наконец, Бухара. Едва покинули земли Доста Мухаммеда, как начался самый опасный участок пути, и всем постоянно вспоминалась печальная участь, постигшая Муркрофта и двух его спутников всего семь лет назад. Когда достигли прежде великого, но уже обратившегося в руины города Балх, то решили обязательно найти могилы этих людей и выразить им дань уважения.

Первой, в нескольких милях от соседней деревни, отыскали могилу Джорджа Требека, который скончался последним из группы Муркрофта. На надгробии под тутовым деревом не было никакой надписи. «Похоронив двоих своих европейских товарищей по странствиям, — писал Бернс, — он постепенно слабел и после четырех месяцев страданий скончался в далекой стране, без друзей, без помощи, без утешения». Затем нашлись могилы Муркрофта и Гатри, похороненных рядом возле глинобитной стены за стенами Балха. Так как они были христианами, местные жители настояли, чтобы на их могилах не было надгробий. Ясной лунной ночью Бернс печально смотрел на могилу предшественника. Он, как и другие участники Большой игры, глубоко уважал Муркрофта. «Невозможно было при сем зрелище в глухой ночи избежать тоскливых размышлений, — писал он. — Вся экспедиция, похороненная в двенадцати милях друг от друга, навевала грустные мысли, но все же немного ободряла нас, следовавших той же дорогой и ведомых почти теми же побуждениями».

Но у отряда было слишком мало времени, чтобы предаваться столь мрачным размышлениям. Они благополучно достигли Окса, на берегах которого предстояло провести важные и скрытные исследования этой крупной реки, ибо уже давно существовали опасения, что однажды русские силы вторжения смогут подняться по ней от Аральского моря до Балха. В своей книге Бернс не вдается в подробности по поводу этих пяти дней на реке (зато щедро делится сведениями о поисках монет и прочих ценностей в развалинах древнего Балха). Только по секретным отчетам Бернса его шефам — иссохшие листы этих документов хранятся ныне в архивах лондонской Индийской библиотеки — можно оценить, сколь важную работу отряд проделал, изучая судоходство на реке, возможности добычи продовольствия и других припасов и иные стратегические сведения. Эта часть задачи была выполнена, после чего настал черед финальной стадии путешествия — страшный десятидневный переход через пустыню до Бухары. Отряд присоединился к большому и хорошо вооруженному каравану. Номинально путники находились в землях, подвластных бухарскому эмиру, но было понятно, что опасность угодить в руки туркменских работорговцев и окончить свои дни в кандалах на площади городского рынка вполне реальна. Впрочем, если не считать таинственной лихорадки, которой переболели Бернс и его спутники (что напомнило им о печальной судьбе их предшественников), эта часть пути обошлась без неприятностей.

В виду Бухары Бернс сочинил исполненное восточной лести письмо на имя куш-беги, или великого визиря. В письме он сообщал о своем желании лично обозреть легендарные неземные красоты священного города. Щедрое использование в письме таких эпитетов, как «Башня ислама» или «Драгоценный камень веры» (подразумевался визирь), явно доставило удовольствие адресату, поскольку посланец вскоре вернулся и сообщил, что путников приглашают посетить Бухару. 27 июня 1832 года не до конца оправившиеся после болезни Бернс и Джерард вместе с остальными наконец-то миновали главные городские ворота. Это случилось ровно через шесть месяцев после выхода из Дели. Позднее в тот же день Бернса вызвали к великому визирю во дворец эмира в знаменитом бухарском Арке — крепости, расположенной в двух милях от места, где поселили чужаков. Переодевшись в местное, Бернс отправился в Арк пешком, так как в священном городе всем, кроме мусульман, категорически запрещалось ездить верхом. Он был один, так как у Джерарда не хватало сил его сопровождать.

Беседа с куш-беги — иссохшим стариком с лукавыми глазками и длинной седой бородой — началась с расспросов и продолжалась два часа. Сначала визирь захотел узнать, что привело Бернса и его спутников в страну, лежащую так далеко от их собственной. Бернс объяснил, как обычно, что они возвращаются в Англию по суше и хотели бы воочию увидеть прославленные по всему Востоку красоты Бухары, чтобы потом рассказать о них на родине. «А чем вы занимаетесь?» — задал следующий вопрос визирь. Бернс помешкал, но все-таки признался, что он — офицер Индийской армии. Беспокоился он зря: это известие, похоже, ничуть не взволновало куш-беги. Судя по всему, куда больше его интересовали религиозные убеждения Бернса: сначала он пожелал узнать, верит ли тот в Бога, а потом уточнил, не поклоняется ли он идолам. Последнее предположение Бернс самым решительным образом отверг, после чего визирь предложил ему обнажить грудь, чтобы показать, что он не носит креста. Когда стало ясно, что креста на Бернсе нет, визирь одобрительно произнес: «Вы — люди Книги[64]. Вы лучше русских». Затем он спросил, ел ли Бернс свинину. Бернс знал, что на этот вопрос следует отвечать с величайшей осторожностью. «Некоторые у нас ее едят, — не стал он отрицать, — но по большей части это еда бедняков». — «Какова же она на вкус?» — поинтересовался собеседник. К такому вопросу Бернс тоже был готов: «Я слышал, — ответил он, — что она похожа на говядину».

У Бернса неизменно получалось ладить с азиатами, и очень скоро он нашел общий язык с визирем, для которого англичанин оказался подлинным источником необычайно интересных сведений о далеком и сложном внешнем мире. Эта дружба стоила ему одного из двух компасов, но подарок предоставил ему и его спутникам возможность свободно передвигаться по городу и наблюдать за повседневной жизнью местных. Они увидели мрачный минарет, с которого сбрасывали преступников и те разбивались насмерть; посетили площадь перед Арком, где обезглавливали виновных огромным мечом. Бернс сходил на работорговый рынок и после этого записал в дневнике: «Там выставлены на продажу бедные и несчастные люди, их, будто скот, втиснули в тридцать или сорок стойл». Тем утром продавали всего шесть человек, и русских среди них не было. «Все чувства европейца, — добавлял Бернс, — восстают против сей отвратительной торговли», которую жители Бухары защищают на том основании, что с рабами якобы хорошо обращаются и что очень часто им здесь лучше, чем на родине.

Бернсу осторожно дали знать, что с ним хотел бы встретиться один из русских рабов, которых насчитывалось в Бухаре около 130 человек. Вскоре ночью в дом англичан проскользнул человек явно европейского происхождения. Он с пылом кинулся к ногам Бернса и поведал, что десятилетним мальчиком был захвачен туркменскими работорговцами, когда заснул на одном из русских передовых постов. В рабстве он провел уже пятнадцать лет и работал на своего хозяина плотником. С его слов, к нему хорошо относились и позволяли ходить, куда он захочет, но из благоразумия он сделал вид, что принял ислам, хотя тайно («Здесь, — писал Бернс, — бедняга перекрестился».) остается христианином. «Ведь я живу среди людей, — объяснил невольник, — которые всем сердцем ненавидят любого, исповедующего эту веру». Разделив с англичанами трапезу, перед уходом он сказал: «Может, я кажусь довольным, но при мыслях о родине у меня щемит сердце. Хоть разок ее увидеть, и можно спокойно помереть».

Англичане провели в Бухаре около месяца, прежде чем покончили с делами. Бернс надеялся добраться до Хивы, а оттуда вернуться домой через Персию. Однако куш-беги сурово предостерег — мол, в окрестностях Хивы неспокойно и слишком опасно. В конце концов, Бернс решил забыть про Хиву и отправиться прямиком в Персию через Мерв и Астрабад. Он сумел получить от визиря фирман с личной печатью эмира; всем официальным лицам Бухары предписывалось помогать экспедиции любыми возможными способами. Однако визирь предупредил Бернса, что за пределами владений эмира отряд окажется в чрезвычайно опасной местности, где вплоть до самой Персии нельзя доверять никому. По причинам, которых не объяснил, визирь не позволил им встретиться с самим эмиром; возможно, это было сделано в их собственных интересах. Ведь на трон Бухары недавно взошел человек, жестоко казнивший впоследствии двух других британских офицеров. Наконец визирь, столь радушно принявший Бернса, попрощался с ними и просил молиться за него, когда они благополучно достигнут отчизны: «Я уже немолод». Ах да, еще кое-что. Если Бернс когда-нибудь вернется в Бухару, не будет он так любезен привезти пару добротных английских очков?

* * *

После целой серии приключений и невзгод, слишком многочисленных, чтобы их тут перечислять, Бернс и его отряд 18 января 1833 года вернулись в Бомбей морем через Персидский залив. Там они узнали, что за тринадцать месяцев их отсутствия повсюду произошло множество событий, которые привели к дальнейшему резкому ухудшению англо-российских отношений. 20 февраля, как раз когда Бернс прибыл в Калькутту, чтобы доложить генерал-губернатору о результатах своей экспедиции в Центральную Азию, крупное соединение русских военных кораблей бросило якорь возле Константинополя, что вызвало большое беспокойство как в Лондоне, так и в Индии. Это был финальный акт череды событий, начавшейся в 1831 году. Затем случилось восстание против султана в Египте, номинально считавшемся частью Османской империи. Поначалу казалось, что это восстание локальных масштабов, но очень скоро оно стало перерастать в серьезную угрозу. За этим восстанием стоял один из вассалов султана — правитель Египта Мухаммед Али, албанец по происхождению. Он набрал мощное войско, захватил Дамаск и Алеппо, а теперь вступил в Анатолию и готовился дойти до Константинополя, чтобы свергнуть султана. Глава османов отчаянно звал на помощь Великобританию, но министр иностранных дел лорд Пальмерстон медлил, не желая действовать в одиночку.

Пока Великобритания тянула с ответом на мольбы султана, царь Николай не мешкал. Он не испытывал ни малейшего желания увидеть на османском троне вместо нынешнего покладистого правителя представителя новой агрессивной династии. Царь немедленно отправил в Константинополь Николая Муравьева (тот, отличившись в Хиве, успел стать генералом) с предложением защиты от наступавшей армии Мухаммеда Али. Султан согласился не сразу, уповая на помощь от англичан, которым он отдавал предпочтение. Лондон продолжал бездействовать, а Пальмерстон был уверен, что Санкт-Петербург, официально союзник Великобритании, не отважится действовать в одностороннем порядке. Но в итоге, откликаясь на настоятельные просьбы агентов на местах, которые расценивали текущий кризис как угрозу интересам Великобритании на Ближнем Востоке, не говоря уже об аналогичной угрозе для Индии, Пальмерстон позволил себя убедить, хотя сам по-прежнему предпочитал переговоры военному вмешательству. Разумеется, его решение запоздало: силы Мухаммеда Али, сметая все на своем пути, прорывались через Анатолию к Константинополю, и у султана не осталось другого выбора, кроме как с благодарностью принять предложение Николая о немедленной помощи.

Русский флот прибыл в Константинополь как раз вовремя, ведь восставшим оставалось до города меньше 200 миль. Теперь трон султана был спасен. Понимая, что с русскими и турками не справиться, войска Мухаммеда Али остановились, и было заключено мирное соглашение. Нерешительность англичан позволила Санкт-Петербургу наконец осуществить вековую мечту и высадить армию в Константинополе. Когда известие о маневре русских достигло Калькутты, там сразу усмотрели в этой высадке подготовку к дальнейшему продвижению, конечной целью которого станет Индия. Казалось, все куски головоломки складываются самым зловещим образом. Людей вроде Уилсона, Муркрофта, Киннейра и де Лейси Эванса перестали называть паникерами. Таковы были настроения, когда Бернс прибыл в Калькутту. Едва ли он смог бы выбрать для своего возвращения более подходящий момент: Большая игра становилась все жарче и острее.

После того как Бернс представил доклад генерал-губернатору лорду Уильяму Бентинку, ему приказали немедленно отправляться морем в Англию, чтобы кратко изложить кабинету министров, Управляющему совету и другим высшим официальным лицам ситуацию в Центральной Азии и степень русской угрозы для Индии. Оказанный ему прием был совершенно немыслимым для младшего офицера, а сверх всего он удостоился частной аудиенции у короля, который, как и все прочие, захотел услышать рассказ Бернса из первых уст. Бернс неожиданно для себя стал национальным героем, ему присвоили чин капитана и наградили столь желанной для многих путешественников золотой медалью Королевского географического общества. Еще его пригласили присоединиться к Атенеуму[65] — святая святых английской литературной и научной элиты, причем без предварительного прохождения процедуры выборов. Хозяйки светских салонов и потенциальные тещи объединились в погоне за блестящим молодым офицером.

Ведущий издатель того времени Джон Мюррей поспешил приобрести записки Бернса о его путешествии. Книгу под названием «Путешествие в Бухару» столь стремительно отправили в печать, что она опередила книгу Артура Конолли, которая вышла несколько месяцев спустя, и долго откладывавшуюся посмертную книгу Муркрофта, опубликованную через семь лет. Таким образом, изданная в трех томах эпопея Бернса впервые познакомила читателя с романтичной и таинственной Центральной Азией. Книга сразу стала бестселлером, в первый же день продали 900 экземпляров — по тем временам цифра колоссальная. К сожалению, находившийся в Индии доктор Джерард не смог насладиться этим шумным успехом. Его здоровье было подорвано болезнью, которой он вместе со спутниками заразился на последнем переходе до Бухары и от которой через два года скончался.

Тем не менее в хоре похвал Бернс не терял из вида истинную цель своего путешествия. В дополнение к книге, написанной главным образом по дороге домой морем, он составил для шефов два секретных доклада (один военный, второй политический) и два менее важных отчета — по топографии и по экономическим перспективам тех мест. В военном докладе он утверждал, что переход Кабула в руки русских столь же опасен, как и падение Герата. Вражеская армия может дойти до Кабула из Балха за месяц. Перевалы Гиндукуша, где насмерть замерзло множество воинов Александра Македонского, не представляют серьезных трудностей для современной хорошо экипированной армии. Афганцы, показавшие себя в племенных войнах жестокими и смелыми бойцами, не смогут противостоять решительно настроенной русской армии и защитить Кабул. Стоит захватчику овладеть Кабулом, как перед ним практически не останется серьезных преград для наступления на Индию, так как у него будет сразу несколько возможных путей для решения этой задачи.

Что касается захвата Балха, то для этого войска можно доставить вверх по Оксу на баржах, буксируемых лошадьми, — «как по каналу». Река, как Бернс со спутниками убедился, до города вполне судоходна; берега низкие и твердые, а лошадей в этой области в избытке. Артиллерию также можно перебросить на баржах по реке либо перевезти по берегу. Если силы вторжения начнут свой поход из Оренбурга, а не с восточного побережья Каспийского моря, им не придется даже предварительно занимать Хиву, да и Бухару тоже можно обойти, если заранее склонить к сотрудничеству правителей обоих ханств, пусть оба города являются ценными источниками продовольствия и других припасов. Из-за опасности попадания Кабула в руки русских очень важно, по мнению Бернса, поддержать в притязаниях на трон объединенного Афганистана именно Доста Мухаммеда, а не Камран-шаха. Бернс доказывал, что наступление русских на Кабул будет разворачиваться быстро — и он знал, о чем говорил, поскольку, в отличие от Уилсона, Киннейра или де Лейси Эванса, побывал в тех краях сам.

Горя желанием вернуться в земли, обеспечившие ему неожиданную славу, Бернс страстно добивался в кулуарах власти разрешения создать в Кабуле постоянную миссию. Помимо поддержки тесных дружеских связей с Достом Мухаммедом и пристального наблюдения за передвижениями русских к югу от Окса задачей миссии стало бы установление господства на рынках Афганистана и Туркестана английских, а не русских товаров. Если Ост-Индская компания сможет полностью использовать преимущества маршрута по Инду, судоходность которого ныне доказана, то английские товары, будучи дешевле и лучше по качеству, наверняка вытеснят российские. Исходно предложение Бернса о создании английской торговой миссии в Кабуле (с неявными политическими целями) было отвергнуто — из опасений, что миссия, как кто-то выразился, может «выродиться в политическое агентство». Однако вновь назначенный генерал-губернатор лорд Окленд полагал иначе, и 26 ноября 1836 года Бернса снова направили в Кабул.

Как и его прежние странствия — визит к Досту Мухаммеду и месяц, проведенный в Бухаре, — это обстоятельство не осталось незамеченным в Санкт-Петербурге. Русские со все возрастающим раздражением внимательно следили за передвижениями английских путешественников по Центральной Азии. Не только российские товары начинали страдать от растущей конкуренции со стороны британских, но усиливалось и политическое соперничество. Большая игра уже не ограничивалась халифатами Центральной Азии. Она распространилась на Кавказ, который русские до сих пор считали своей собственностью. Из Черкесии на северо-восточном берегу Черного моря в Санкт-Петербург стали поступать донесения о том, что с проживающими там племенами работают британские агенты, снабжают их оружием и побуждают сопротивляться неверным, которые якобы намерены присвоить их земли.