Перемирие на Кавказе между Россией и Персией, остановившее продвижение казаков и обратившее хищный взор Санкт-Петербурга в сторону Центральной Азии, продлилось недолго. Царь и шах оба рассматривали заключенный в 1813 году при посредничестве англичан Гюлистанский договор лишь как паузу, позволявшую нарастить свои вооруженные силы перед следующим раундом схватки. Целью шаха было отвоевать утерянные земли, которые пришлось уступить русским победителям, тогда как Санкт-Петербург намеревался при подходящем случае отодвинуть и укрепить южную границу с Персией. Приблизительно через год после смерти Муркрофта две державы вновь очутились в состоянии войны — к недовольству англичан, которые отнюдь не стремились увидеть, как Персия будет разгромлена русскими.
На сей раз непосредственным поводом для возобновления вражды стали формулировки договора, где недостаточно четко было прописано, кому именно принадлежит конкретная область между Эриванью и озером Севан. Чтобы достичь согласия, начались переговоры между русским генерал-губернатором Кавказа генералом Ермоловым и персидским наследным принцем Аббасом Мирзой. Но все зашло в тупик, и в ноябре 1825 года спорную территорию заняли войска генерала Ермолова. Персы потребовали их отвода, но Ермолов отказался. Шах разъярился, его подданные тоже, и со всей страны под знамена Аббаса Мирзы начали стекаться добровольцы — на священную войну с неверными русскими.
Персы догадывались, что русские еще не готовы к войне. Санкт-Петербург прочно увяз в поддержке восстания греков за независимость против турок. Да и дома, особенно в армии, после смерти царя Александра в декабре 1825 года наметились серьезные неурядицы. Воодушевленный недавней победой над турками, Аббас Мирза решил застать русских врасплох. Внезапно, без всякого предупреждения, тридцатитысячная армия персов пересекла русскую границу, сметая все на своем пути. Целый русский полк в полном составе угодил в плен, пали ключевые города, в свое время принадлежавшие шаху, а нерегулярные персидские отряды совершали набеги и добирались до самых ворот Тифлиса, кавказской штаб-квартиры Ермолова. Торжествующие персы вознамерились вернуть себе Ленкорань — крепость на побережье Каспийского моря.
Первый раз за свою долгую и блестящую карьеру Ермолов, прозванный Львом Кавказа, откровенно растерялся. Оскорбленный Санкт-Петербург обвинил Лондон в том, что тот подтолкнул персов к нападению; ни для кого не было секретом, что английские офицеры служат в армии шаха в качестве советников, а некоторые даже командуют его артиллерией. Новый царь Николай I решил немедленно сместить Ермолова и назначил на его место одного из лучших молодых русских генералов — графа Паскевича. Но стареющий «лев», утратив доверие начальников, все еще сохранял уважение и привязанность войск, обвинявших в понесенном поражении Санкт-Петербург. Когда Ермолов в наемной карете покидал Тифлис, многие из бывших сослуживцев генерала не скрывали слез.
Получив подкрепление, Паскевич быстро переломил ход войны и погнал захватчиков вспять. Вскоре Аббас Мирза потерпел череду поражений, кульминацией которых стало падение Эривани — столицы нынешней советской Армении. Чтобы отметить победу, Николай присвоил Паскевичу звание князя Эриванского, и этот символический жест ожидаемо привел в ярость персов. В ответ Паскевич послал Николаю саблю, указав, что она принадлежала самому Тамерлану и была отобрана у одного из персидских полководцев. Шах в соответствии с недавно заключенным договором об обороне принялся настойчиво добиваться помощи у своих союзников-англичан, и теперь уже Лондон впал в немалую растерянность. С военной точки зрения Великобритания, не имевшая войск на Кавказе, ничем помочь не могла. Более того, в Лондоне вовсе не хотели ссориться с Россией, официально являвшейся союзницей Великобритании.
Первоначальная цель договора между Лондоном и Тегераном, как ее представляли себе англичане, состояла в том, чтобы защитить Индию от нападения агрессора, выступившего от Персии. Вопреки предупреждениям Уилсона и прочих, в Лондоне полагали, что реальный риск возникновения подобной ситуации слишком незначителен. К счастью для англичан, договор содержал статью, которую можно было использовать как лазейку. Согласно этой статье, они брали на себя обязательство прийти на помощь шаху, только если на него будет предпринято нападение; агрессия Персии в договоре не учитывалась, но вышло, что формально, несмотря на многочисленные провокации и унижения, именно шах затеял войну, отправив армию через русскую границу, с демаркацией которой по Гюлистанскому договору согласился. Так что англичанам второй раз за последние двадцать два года удалось соскочить с крючка. Такое поведение нанесло существенный урон репутации Великобритании не только среди персов, но и на всем Ближнем и Среднем Востоке. Немедленно поползли слухи, что англичане слишком боятся России, чтобы помогать своим друзьям. Впрочем, куда больше Лондон беспокоило то обстоятельство, что в подобное начали верить и сами русские.
Без надежды на помощь от британских союзников персам оставалось лишь снова просить мира. К счастью для них, русские были поглощены войной с Турцией, иначе условия капитуляции, подписанной в 1828 году в селении Туркманчай, могли оказаться гораздо более суровыми. А так царь Николай присоединил к свой империи богатые провинции Эривань и Нахичевань. Персы же получили горький урок того, как делается большая политика (и лишний раз убедились в двуличии англичан). Лондон, отлично зная, что персидский шах отчаянно нуждается в деньгах, убедил того в обмен на приличную сумму отказаться от всех надежд на помощь со стороны англичан в том случае, если его страна станет жертвой агрессии. В результате до того ощутимое влияние Великобритании на Персию практически испарилось и сменилось влиянием России. Теперь персы обнаружили, что обзавелись реальным покровителем в лице гигантского северного соседа, который получил право размещать своих консулов там, где считал нужным, а для своих купцов добился особых привилегий.
Зимой 1828 года в Тегеран ко двору шаха прибыл новый российский посол Александр Грибоедов. Он был принят со всем возможным формальным политесом и официальными церемониями, хотя враждебность к нему и его правительству давали себя знать. Именно Грибоедов — выдающийся литератор и убежденный либерал, одно время состоявший политическим секретарем генерала Ермолова, — составлял унизительные условия договора о капитуляции. Теперь его задача заключалась в том, чтобы следить за их неукоснительным исполнением, включая выплату Персией разорительной военной контрибуции. Для оголтелых религиозных фанатиков его присутствие в столице страны было подобно красной тряпке для быка. Более того, случилось так, что он прибыл в Тегеран в январе — в священный месяц мухаррам, когда накаляются религиозные чувства, верующие секут себя клинками и посыпают головы тлеющими углями. Ненависть к неверным русским достигла апогея. Искру же, ставшую причиной трагедии, заронил сам Грибоедов.
По условиям мирного договора армяне, живущие в Персии, могли при желании вернуться на родину, которая теперь стала частью Российской империи и, следовательно, перешла под христианское правление. Среди тех, кто желал воспользоваться ситуацией, оказались евнух из гарема шаха и две молодые девушки из гарема шахского зятя. Все трое укрылись в российской миссии, где Грибоедов гарантировал им неприкосновенность на время выполнения всех формальностей, необходимых для отъезда домой. Узнав об этом, шах предложил Грибоедову немедленно вернуть всех троих. Русский посол отказался на том основании, что делать исключения из условий договора имеет право только граф Нессельроде, царский министр иностранных дел, и сообщил, что требование шаха будет переправлено в Санкт-Петербург. Это был смелый ход, куда проще, казалось бы, вернуть беглецов ради сохранения хороших отношений между странами; но Грибоедов слишком хорошо понимал, какая судьба ждет всех троих беглецов.
Весть об оскорблении монарха презренным неверным стремительно разнеслась по Тегерану. По распоряжению мулл закрылись базары, людей созвали в мечети. Им велели направиться к российской миссии и схватить троих укрывшихся там беглецов. Собравшаяся в мгновение ока толпа в несколько тысяч человек, требовавшая крови русских, окружила здание. Она росла с каждой минутой, и Грибоедов понял, что немногочисленный отряд казаков, составлявший охрану миссии, сдержать ее не сможет. Все оказались в смертельной опасности, так что после некоторого размышления посол предложил вернуть беглецов. Но было уже слишком поздно. Спустя несколько мгновений подстрекаемая муллами толпа пошла на штурм посольства.
Казаки больше часа сдерживали натиск нападавших, значительно превосходивших их числом, но постепенно отступали — сначала оставили двор, а затем комнату за комнатой. Одной из первых жертв толпы пал евнух, которого зажали в угол и разорвали на куски. Что случилось с двумя девушками, осталось неизвестным. Последним оплотом русских оказался кабинет Грибоедова, где послу с несколькими казаками удалось на время укрепиться. Тогда нападавшие забрались на крышу, сорвали черепицу, взломали потолок и атаковали русских сверху. Грибоедов до последнего мгновения сражался с саблей в руках, но в конце концов был схвачен и зверски убит, его тело вышвырнули из окна на улицу. Затем уличный торговец отрубил ему голову и, к восторгу толпы, выставил ее вместе с очками на своем прилавке. Над останками неописуемо глумились, после чего выбросили их на свалку. Позднее тело удалось опознать только по деформации одного из пальцев — последствию юношеской дуэли. Между тем нигде не было видно шахских войск, якобы посланных рассеять толпу и спасти Грибоедова и его товарищей.
В июне того же года друг Грибоедова поэт Александр Пушкин, путешествуя по южному Кавказу, встретил людей, сопровождавших запряженную быками телегу. Направлялись они в Тифлис. «Откуда вы?» — спросил поэт. «Из Тегерана», — ответили ему. «Что везете?» — уточнил Пушкин, указывая на телегу, и услышал: «Грибоеда»[58]. Сегодня тело Грибоедова покоится в маленьком монастыре Святого Давида на склоне горы над Тифлисом — или Тбилиси, как называют город сейчас. Тем временем, опасаясь кровопролитной мести русских, шах поспешил отправить из Тегерана в Санкт-Петербург своего внука, чтобы выразить раскаяние по поводу случившегося и принести глубочайшие извинения. Как рассказывают, принятый Николаем юный принц обнажил клинок и приставил его к своей груди, предлагая собственную жизнь в обмен на жизнь Грибоедова. Но ему приказали вложить клинок обратно в ножны — дескать, достаточно будет сурово наказать виновников убийства.
Фактически все еще находясь в состоянии войны с турками, Николай опасался неосторожным решением подтолкнуть непредсказуемых и темпераментных персов к каким-то необдуманным действиям, причем меньшим из зол виделось их объединение против России с турками. Вообще, когда в Тегеране началась сумятица, многие в Санкт-Петербурге заподозрили, что за нападением на миссию стоят агенты турецкого султана. Тот пребывал в крайне затруднительном положении, и потому целью таких агентов могло быть возобновление войны русских с персами, чтобы дать частичную передышку турецким войскам. Ведь в результате недавнего перемирия силы Паскевича сумели окончательно выбить турок с Кавказа и вторглись в саму Турцию. Впрочем, ходило и иное мнение: мол, за убийство Грибоедова несут ответственность англичане, пусть номинально они считаются союзниками русских. Эта версия до сих пор популярна среди современных советских историков.
Действия русских на Кавказе вызывали известное беспокойство в Лондоне, а вторжение Паскевича в Турцию и вовсе заставило предположить, что конечной целью Николая являются Константинополь и турецкие проливы. К лету 1829 года в руках Паскевича оказался город Эрзерум с крупным гарнизоном, в результате открылась дорога к столице султана с востока. В то же самое время в европейских землях султана русские войска с боями продвигались на юг к Константинополю по территориям, где ныне располагаются Румыния и Болгария. Через два месяца после падения Эрзерума наступающие русские овладели Эдирне в европейской Турции. А спустя всего несколько дней русские кавалерийские отряды оказались в сорока милях от столицы. Учитывая, что генералы давили на Санкт-Петербург, требуя дать им закончить войну общей победой, крах древней Османской империи казался неизбежным. Все происходило именно так, как двенадцать лет назад предупреждал сэр Роберт Уилсон.
Теперь, когда Константинополь готов был практически упасть в руки Николая, царь наверняка испытывал острейшее желание объявить о наступлении. Однако умудренные советники в Санкт-Петербурге и в других европейских столицах призывали к осторожности. Если русские атакуют Константинополь, предупреждали находившиеся там иностранные послы, последует кровавая расправа над живущим в городе христианским меньшинством — над теми самыми людьми, чьи интересы взялся защищать Николай. Геополитические последствия такого исхода могут оказаться чрезвычайно серьезными. Если Османская империя рухнет, а Россия оккупирует Константинополь и завладеет проливами, то между ведущими европейскими державами, включая Великобританию, Францию и Австрию, может возникнуть распря из-за остатков империи. Как следствие, может разгореться общеевропейская война; к тому же при наличии у Великобритании и Франции базирующихся в восточном Средиземноморье мощных флотов южный фланг России будет находиться под постоянной угрозой. Гораздо безопаснее оставить в покое обветшавшую империю султана, но заставить его дорого заплатить.
Поэтому, к неудовольствию Паскевича и других русских военачальников, война быстро подошла к концу. В результате удалось избежать конфронтации между ведущими державами, хотя Великобритания и Франция уже собирались направить в проливы свои флоты, чтобы предотвратить переход этого важнейшего морского пути в руки русских. За несколько дней были согласованы основные условия капитуляции Турции, и 14 сентября 1829 года в Эдирне — или Адрианополе, как город тогда назывался, — был подписан мирный договор. Согласно его условиям, русским гарантировался свободный проход торговых судов через проливы; также они добились права иметь незамерзающий порт на Средиземном море; правда, о военных кораблях ничего сказано не было. Российские купцы теперь могли свободно торговать по всей Османской империи. Дополнительно султан обязался отказаться от всех притязаний на Грузию и на свои бывшие владения на Южном Кавказе, включая два важных порта на Черном море. В ответ русские возвращали города Эрзерум и Карс и большую часть территорий, захваченных в европейской Турции.
Хотя кризис был успешно разрешен, правительство Великобритании во главе с герцогом Веллингтоном продолжало беспокоиться. Русские не просто поочередно и стремительно разгромили две главные азиатские державы, Персию и Турцию, значительно усилив таким образом свое присутствие на Кавказе, но и опасно близко подошли к тому, чтобы захватить Константинополь, ключ к господству на Ближнем Востоке и контролю над кратчайшими путями в Индию. Русские генералы всерьез заговорили о предстоящей войне с Великобританией, а блестящий Паскевич, как рассказывали, даже позволял себе открыто, хотя и несколько туманно, о ней рассуждать. Барометр русско-британских отношений начал падать. Неужели, спрашивали люди, история о завещании Петра Первого, на смертном одре изложившего своим наследникам заповеди о стремлении к мировому господству, может все-таки оказаться правдой?
Одним из тех, кто давно в этом не сомневался, был полковник Джордж де Лейси Эванс, выдающийся воин, ставший, подобно сэру Роберту Уилсону, заядлым полемистом и памфлетистом. Ранее он опубликовал достаточно противоречивую книгу под названием «Замыслы России», в которой утверждал, что Санкт-Петербург точит зубы на Индию и прочие британские владения. Книга появилась в 1828 году, когда для таких подозрений было слишком мало оснований. Зато сразу же после победы России над Турцией Эванс выпустил следующее сочинение — «Об осуществимости вторжения в Британскую Индию». Первая его книга вызвала много неприязненных отзывов, но вторая, в связи с ее злободневностью, встретила гораздо более благожелательный прием, особенно в высших правящих кругах.
Цитируя (зачастую крайне избирательно) свидетельства и мнения английских и русских путешественников, в том числе Поттинджера, Киннейра, Муравьева и Муркрофта, Эванс старался доказать возможность удара по Индии. Полковник был уверен, что непосредственной целью Санкт-Петербурга являются не завоевание и оккупация Индии, а попытка дестабилизировать британское правление. Если директора Ост-Индской компании и боялись чего-то больше банкротства, то их пугали проблемы с местным населением, значительно превосходившим англичан по численности. Далее Эванс исследовал возможные пути наступления. Персия теперь была чуть ли не в кармане у русского царя, но Эванс допускал, что русская армия вряд ли выберет для нападения такой маршрут. В этом случае ее фланги и коммуникации окажутся уязвимыми перед атакой британских войск, которые могут высадиться в Персидском заливе. Куда более логичным он считал выдвижение русских по маршруту, который одиннадцать лет назад рассматривал Киннейр. Опираясь на ряд русских источников, Эванс утверждал, что Санкт-Петербург может двинуть с восточного побережья Каспийского моря на Хиву тридцатитысячную армию. Оттуда она поднимется по Оксу до Балха и сможет выступить через Кабул к Хайберскому перевалу.
Приводя в изобилии убедительные подробности, Эванс сумел показать, что операция достаточно проста в осуществлении — особенно для тех, кто, подобно ему, не знал географии тех мест. Действительно, за пределами России не было никого, знакомого с этими областями по собственному опыту. Тем не менее пересечение пустыни Каракум для захвата Хивы мыслилось Эвансу не такой уж неразрешимой задачей, и он указывал, что британская и французская армии ранее успешно пересекали безводные пустыни в Египте и Сирии. Что касается перевозки армии вторжения вверх по Оксу, то, по мнению полковника, на Аральском море имелось «множество больших рыбацких лодок местных жителей», которые годились для этих целей. Также Эванс советовал тщательно обследовать важные перевалы Гиндукуша, лежащие на пути агрессора с севера к Хайберскому перевалу, и разместить «известного рода агентов» в Бухаре, дабы те смогли заблаговременно предупредить о продвижении русских. В завершение он настаивал на размещении постоянных политических представителей в Кабуле и Пешаваре, где, по его словам, пользы от них будет больше, чем в Тегеране.
Несмотря на недостатки, которые не бросались в глаза и которые стали проявляться лишь со временем, книга произвела глубокое впечатление на политиков Лондона и Калькутты и стала настоящей библией для целого поколения участников Большой игры. Даже если в ней не было ничего нового по сравнению с идеями, которые высказывали Уилсон, Киннейр и Муркрофт, последние агрессивные действия России придавали тексту силу и убедительность, чего недоставало ранним предупреждениям. Переполох усугубился благодаря тревожным сообщениям из Санкт-Петербурга (случайно совпавшим с публикацией книги осенью 1829 года), что в Россию — засвидетельствовать почтение царю Николаю — прибыли афганский шах и посол Ранджита Сингха, которого англичане считали своим другом.
Одной из влиятельных политических фигур, подпавших под доводы Эванса, был член кабинета герцога Веллингтона лорд Элленборо, только что возглавивший Управляющий совет по Индии. И без того напуганный намерениями русских на Ближнем Востоке, Элленборо нашел книгу пугающей, но убедительной и немедленно разослал ее экземпляры представителю компании в Тегеране сэру Джону Киннейру (к тому времени тот успел получить рыцарский титул) и сэру Джону Малкольму, бывшему начальнику Киннейра, ныне губернатору Бомбея. Он записал в своем дневнике: «Я не сомневался в том, что нам придется сражаться с русскими на Инде». Восемь недель спустя добавилась новая запись: «Опасаюсь оккупации Хивы, которая может пройти незамеченной нами, а всего через три-четыре месяца после выхода из Хивы враг может оказаться в Кабуле. Я убежден, что в этой кампании мы можем победить. Нужно одержать победу до того, как враг достигнет Инда. Если 20 000 русских подойдут к Инду, схватка будет тяжелой». Недавним союзникам Великобритании против Наполеона доверия уже не было, и на сей раз против русских оказалась уже официальная точка зрения.
«Ястреб» по натуре, Элленборо активно поддерживал идею предъявить Санкт-Петербургу ультиматум: любое новое вторжение в Персию будет рассматриваться как враждебный акт. Это предложение было отвергнуто его коллегами по кабинету министров, которые утверждали, что, не располагая возможностью начать войну, они не видят способа подкрепить подобный ультиматум силой. Знаток Индии герцог Веллингтон[59] считал, что русскую армию, наступающую на Индию через Афганистан или через Персию, можно разбить задолго до того, как она достигнет Инда. Но его беспокоило возбуждающее воздействие на местное население известий о приближении «освободительной» армии. По этой причине жизненно важным представлялось разбить захватчика быстро и как можно дальше от индийских границ. Однако это условие требовало наличия подробных карт с путями подхода. Запросы, сделанные Элленборо, позволили выяснить, что существующие карты крайне неточны и основываются большей частью на слухах. Никаких официальных попыток стереть белые пятна за границами Индии с тех пор, как двадцать лет назад этим занимались Кристи и Поттинджер, больше не предпринималось.
Элленборо взялся наверстать упущенное. Из всех возможных источников он собирал военные, политические, топографические и коммерческие разведывательные сведения относительно окружающих Индию стран. Использовались любые данные — от размеров русского флота на Каспийском море до объемов торговли русских с ханствами мусульманской Центральной Азии. Лорд хотел знать маршруты русских караванов, их величину и частоту отправления. Он просеивал все, что было известно о Хиве, Бухаре, Коканде и Кашгаре и о способности местных противостоять нападению русских. Будь Муркрофт жив, он наверняка ответил бы на многие вопросы. А так чуть ли не единственный источник разведывательной информации из тех краев находился в Санкт-Петербурге. Аккредитованный посол Великобритании в России лорд Хейтсбери заручился услугами шпиона, который делал для него копии сверхсекретных документов. Эти документы, как сообщал он в Лондон, показывали, что Россия с военной и экономической точки зрения не в состоянии предпринять поход на Индию. Однако Элленборо именовал посла русофилом из-за его известных симпатий к русским, и потому донесения Хейтсбери воспринимались в Лондоне с немалым скептицизмом.
Элленборо решительно требовал сведений из первых рук, где это было возможно, через собственных доверенных людей. Русские стремились к тому же самому посредством своих миссий в Хиве и Бухаре. Действия одиночек, как убедился Муркрофт, приводили к обескураживающим результатам. Теперь же благодаря Элленборо все должно было измениться. Множество молодых офицеров Индийской армии, политических советников, исследователей и топографов пересекало во всех направлениях обширные пространства Центральной Азии. Они наносили на карты перевалы и пустыни, прослеживали реки вплоть до истоков, отмечали стратегически важные участки, выясняли, какие дороги пригодны для передвижения артиллерии, изучали языки и обычаи племен и старались завоевать доверие и дружбу местных правителей. Они не оставляли без внимания ни политические донесения, ни сплетни и слухи из разных племен — какой вождь и с кем собирается воевать, кто плетет заговоры с целью свергнуть кого-то, и кого именно. А прежде всего они искали малейшие признаки русского вторжения в обширную безлюдную область, лежащую между двумя соперничающими империями. Добытые сведения незамедлительно передавались начальству, которое передавало их далее по цепочке управления.
Большая игра начиналась всерьез.