Вести слабо вооруженный караван, нагруженный драгоценными товарами (по слухам, даже золотом), через самое сердце Афганистана — эта затея под любым углом зрения представляется крайне рискованной. Попытка же ее осуществить в ту пору, когда в стране царит анархия и вот-вот начнется гражданская война, требовала изрядной храбрости — или, может быть, глупости. Шансы на то, что получится добраться до реки Окс, сохранив в неприкосновенности свои жизни и товары, виделись ничтожными. Более того, отдельные опережавшие караван дикие слухи вряд ли могли ободрить путников.
Согласно одному из слухов, в действительности это был тайный авангард британской армии вторжения, которому предстояло провести разведку местности перед ее захватом. Возможно, афганцы сумели прочитать мысли Муркрофта, который когда-то писал в Калькутту, предлагая поступить именно таким образом. Он предупреждал, что англичанам следует первыми прибрать Афганистан к своим рукам, иначе это почти наверняка сделают русские. Тем паче момент вполне благоприятный, ибо сегодня две соперничающие стороны сражаются за трон Афганистана. Муркрофт утверждал, что одного британского полка достаточно, чтобы усадить на трон наиболее подходящего для Англии кандидата. Как обычно, его предложения не услышали. Однако понадобилось не так много времени, чтобы другие, более влиятельные голоса выдвинули те же соображения, подавая эту идею как свою собственную. В итоге Афганистану суждено было занять важное место в истории Британской империи, а Муркрофт попросту опередил свое время.
Другой слух, сильно мешавший участникам экспедиции, гласил, что они намерены щедро платить за свою безопасность племенам, через территорию которых пролегал их путь. Поэтому они пребывали в постоянном страхе перед нападением грабителей. Правда, благодаря ветеринарному искусству Муркрофта, крайне востребованному в стране, где выживание людей почти полностью зависело от домашних животных, им удалось приобрести множество друзей. Суровость афганского лета стала тяжким испытанием для всех, включая даже собак — две погибли от солнечного удара. Жара, как отмечал Муркрофт, «была такой, словно дуло из кузнечного горна». Как и всегда в своих путешествиях, он вел обширные записи о людях и топографии, диких животных и домашнем скоте, сельском хозяйстве и древних памятниках. В великом буддистском храме Бамиана[55], где участники экспедиции побывали первыми среди европейцев, все с благоговением взирали на колоссальные фигуры, вытесанные в скальной породе. Высоту большей из фигур оценили в 150 футов, преуменьшив приблизительно на 30 футов. Углем они написали свои имена на стене одной из пещер; полтора столетия спустя фамилия Муркрофта вполне читается.
Наконец, почти восемь месяцев спустя после того, как отряд с невероятным трудом преодолел Хайберский перевал, добрались до берегов реки Окс, где прежде никогда не видели европейцев. Учитывая трудности и опасности, с которыми пришлось столкнуться по пути, этот переход являет собой удивительный пример отваги и решимости. Даже сегодня немногие европейцы добираются до Окса — настолько далеко от обжитых мест тот протекает; обычно его рассматривают с воздуха во время перелета из Ташкента в советской Центральной Азии до Кабула. Стратегическое значение этой могучей реки не ускользнуло от Муркрофта, который живо воображал казаков, переплывающих ее вместе со своими лошадьми. «Течение, — записывал он, — оказалось не таким быстрым, как я ожидал, не более двух миль в час. Берега пологие, почва мягкая, как на берегах Ганга, а вода столь же мутная из-за песка».
Возле Хвайя-Садаха, основного места переправы, река казалась не шире Темзы у моста Чаринг-кросс, хотя в остальных местах она была гораздо шире. Как рассказали путникам, весной, когда на Памире, откуда река берет начало, тают снега, в некоторых местах ширина разлива достигает мили и более. Переправу у Хвайя-Садаха осуществляли три плоскодонных деревянных парома, перевозя за раз двадцать верблюдов или лошадей.
Но сейчас стояла зима, и к прочим неудобствам путешествия добавлялся снег. Превративший пустыню в болото глубиной по колено, он сильно снижал скорость передвижения каравана. Пять дней спустя после переправы через Окс экспедиция достигла города Карши, второго по величине в Бухарском ханстве. Наместником в нем был шестнадцатилетний принц Тора Бахадар, второй сын бухарского эмира. Чтобы добраться до его дворца и засвидетельствовать свое почтение, европейцам пришлось пробираться через потоки грязи, под которыми скрывались глубокие, словно пещеры, ямы, и провалившийся в них человек мгновенно исчезал. Короткая аудиенция у юного наместника прошла, как отмечал Муркрофт, в сердечной обстановке «и предвещала теплый прием в Бухаре». Он не знал, что под очаровательными манерами подростка и «постоянной улыбкой» скрывались безжалостное честолюбие и дьявольский характер. Принц убил своего старшего брата и после смерти отца захватил трон в Бухаре, а позднее бросил двух английских офицеров в кишащую крысами яму, перед тем как обезглавить их на площади у своего дворца.
Двадцать пятого февраля 1825 года Муркрофт и его спутники различили вдалеке частокол минаретов и куполов — безошибочное указание на то, что они достигли Бухары, самого священного города мусульманской Центральной Азии. Утверждалось, что этот город настолько свят, что, когда во всех прочих местах на земле дневной свет падает с небес на землю, в Бухаре он распространяется вверх, дабы освещать небеса. Для Муркрофта и его измученного отряда это триумфальное зрелище оправдывало все препятствия, которые пришлось преодолеть после выхода из Калькутты. «Мы очутились, — записал он в тот вечер в дневнике, — перед воротами города, который целых пять лет грезился нам в скитаниях, и стало ясно, что перенесенные лишения и тяготы не были напрасными». К сожалению, вскоре выяснилось, что ликование было преждевременным. Когда на следующее утро они вошли в город, их встретила возбужденная детвора, кричавшая: «Урус!.. Урус!» («Русские!»). Муркрофт понял, что здешние люди уже видели европейцев и что соперники с севера его опередили.
Он выяснил, что случилось это четыре года назад. Но в обширных землях Центральной Азии новости распространялись столь медленно, что ни на крайнем севере Индии, ни в Калькутте, где находилось руководство компании, о том не знали. Со своей стороны русские были только рады этому обстоятельству, поскольку они считали мусульманскую Центральную Азию неотъемлемой частью собственной сферы влияния. Миссия, официально считавшаяся торговой и дипломатической, отправилась из Оренбурга в октябре 1820 года. Она везла льстивое письмо царя к эмиру, который благодаря посредничеству ряда местных жителей согласился принять послание. Чтобы облегчить дальнейший путь к сближению, русские привезли щедрые дары, включая пушки и меха, часы и европейский фарфор. Они надеялись, что эти дары побудят богатых бухарцев к дальнейшему приобретению таких товаров. Ведь русские фабрики, которых теперь насчитывалось около 5000 (а трудилось там приблизительно 200 000 работников), отчаянно нуждались в новых рынках.
Внутренний рынок был слишком мал и беден, чтобы поглотить быстро возраставшую массу производимых товаров, тогда как в Европе и Америке британские конкуренты, пользуясь более совершенными технологиями, имели возможность торговать значительно дешевле. Однако в Центральной Азии, у порога России, лежал обширный потенциальный рынок, где пока не наблюдалось никакой конкуренции. Англичан следовало выдворить из Центральной Азии любой ценой и заполнить базары древнего Шелкового пути исключительно российскими товарами. Для Санкт-Петербурга Большая игра оборачивалась одновременно как проникновением на новые рынки, так и политической и военной экспансией; особенно это было заметно в ранние годы, когда флаг с двуглавым императорским орлом неизбежно следовал за караванами с русскими товарами. Столь неумолимое проникновение сумел предугадать с британской стороны только Муркрофт. Здесь, в далекой Бухаре, он впервые столкнулся с российской угрозой лицом к лицу, узрев на базарах обилие русских товаров.
Разумеется, Муркрофт предполагал, что перед русской миссией 1820 года стояли более широкие задачи, чем сугубо коммерческая разведка. Как выяснилось позднее, миссии вменялось также составить детальные планы оборонительных сооружений Бухары, а также разузнать по возможности военную, политическую и прочую обстановку. Один из членов миссии, немец по происхождению, доктор Эверсман[56] предпринял едва ли не самоубийственную попытку проникнуть переодетым в столицу и, смешавшись с подданными эмира, подслушать местные сплетни (имелось обоснованное опасение, что миссию и ее охрану захотят держать за городскими стенами). Эмир согласился принять русских, но те предпочитали не рисковать, памятуя о предательстве, которое привело к безжалостному истреблению Хивинской экспедиции. Поэтому, помимо кавалерии и пехоты, миссию сопровождали два могучих артиллерийских орудия: при необходимости они быстро бы разнесли глинобитные стены Бухары, ее дворцы и мечети.
Поход протяженностью в 1000 миль через степь и пустыню оказался суровым испытанием для людей и для животных. Большая часть лошадей пала задолго до того, как русские достигли земель эмира. Хотя казахи, через чьи земли пришлось идти, не доставили им особенных хлопот, в одном месте экспедиция наткнулась на сотню валявшихся в пустыне трупов — это были останки бухарского каравана, подвергшегося нападению разбойников. Находка предостерегала относительно печальной участи, ожидающей русские караваны, если алчных казахов не привести предварительно к повиновению. Через два с лишним месяца от начала пути экспедиция добралась до первой бухарской крепости, а на следующий день им встретился предусмотрительно отправленный навстречу эмиром караван со свежими фруктами, хлебом и кормом для лошадей. Вряд ли на что-то подобное могли рассчитывать силы вторжения, вздумавшие наступать с севера. Четыре дня спустя разбили лагерь перед воротами Бухары и стали ждать приглашения эмира.
Тут-то Эверсману и представился шанс отличиться. Пользуясь всеобщим возбуждением из-за прибытия «урусов», он под видом купца умудрился проскользнуть незамеченным в город и найти жилье в караван-сарае. Когда члены миссии и их сопровождение расположились в кишлаке за городскими стенами, этот таинственный персонаж, о котором мало что известно[57], принялся собирать сведения обо всем, от военных подробностей до сексуальных наклонностей жителей Бухары. Позднее он писал: «Не удерживай меня приличия, я мог бы изложить поистине немыслимые факты». Видимо, в Бухаре творилось распутство, затмевавшее «даже Константинополь». По словам Эверсмана, местные не имели понятия об «утонченных чувствах» и жаждали сексуальных удовольствий, причем их не страшили жестокие кары, настигавшие тех, кого ловили при удовлетворении «чудовищных и преступных желаний». Сам эмир не был исключением. Как сообщал доктор, в городе, где воочию наблюдались «все ужасы и мерзости Содома и Гоморры», он, в дополнение к своему гарему, наслаждался услугами «четырех или пяти развращенных до предела существ».
Маскировка Эверсмана, точные детали которой неизвестны, оказалась, судя по всему, исключительно убедительной, ибо даже тайная полиция эмира, повсюду имевшая своих информаторов, за весь трехмесячный срок пребывания доктора в Бухаре ничего не заподозрила. Но сам он прекрасно понимал, сколь опасную игру ведет. По его воспоминаниям, невинного вопроса или простой прогулки по улицам было достаточно, чтобы привлечь к себе нежелательное внимание. Всю разведывательную информацию, которую удавалось собрать за день, приходилось записывать «ночью и скрытно». Однако в конце концов везение доктора закончилось. Некий местный житель, знавший его по Оренбургу, опознал Эверсмана и выдал тайной полиции. Эверсман намеревался передать все свои заметки одному из членов миссии, а сам хотел присоединиться к каравану, который двинется в Кашгар в китайском Туркестане, и продолжить сбор сведений для империи. Но его предупредили, что, едва он покинет город и лишится защиты миссии, с ним расправятся.
Эмир, даже убедившись в двуличии русских, не желал портить сердечные отношения, которые установились у него с могущественным северным соседом. Видимо, именно поэтому Эверсмана предполагали устранить тихо, когда его путь разойдется с остальной миссией. Так что доктор поспешно изменил планы и вернулся в миссию, которая успешно выполнила поставленные задачи (включая тайное составление плана городских стен) и теперь пережидала зиму — самое противное время года в Центральной Азии, — чтобы отправиться обратно в Оренбург.
10 марта 1821 года под заверения в нерушимой дружбе русские покинули столицу эмира, из которой он правил страной, по размерам почти равной Британским островам. Пятнадцать дней спустя они оставили за спиной рубеж его владений. Оставалось лишь сожалеть, как и Муравьеву в Хиве, что они ничем не могли помочь соотечественникам, которых обнаружили в Бухаре среди рабов. Некоторые из них столь долго находились в рабстве, что фактически забыли родной язык. «Глядя на нас, — писал один из членов миссии, — они не могли сдержать слез». При всем сострадании члены миссии мало что могли сделать для этих несчастных, разве что сообщить об их судьбе, как поступил и Муравьев, и уповать на то, что однажды Центральная Азия перейдет под управление России, а эти жестокие варварские обычаи будут навсегда запрещены.
Если Санкт-Петербург действительно вынашивал мысли о захвате Бухары, устремления оказались тщетными. Минуло еще четыре десятилетия, прежде чем Бухара подпала под власть русского царя. Однако Муркрофту опасность возвращения русских с победоносной армией представлялась достаточно реальной. Сам будучи в Бухаре, где его радушно принял эмир, Муркрофт сделал два неприятных открытия. Во-первых, на базарах предпочитали товары русского производства, даже если они уступали по качеству тем, которые он со спутниками привез в Бухару, преодолев столько трудностей и опасностей. Во-вторых (и это тоже обескураживало), быстроногих и выносливых лошадей, о которых он столько мечтал, во владениях эмира не нашлось.
Вконец удрученный этой неудачей, Муркрофт решил вернуться домой до того, как перевалы в северную Индию по зиме занесет снегом. Прихватив с собой тех немногих лошадей, которых удалось заполучить, он и его спутники двинулись обратно по той же дороге, по которой пришли. Однако, переправившись уже через Окс, Муркрофт решил предпринять последнюю попытку купить лошадей — в отдаленной деревушке, расположенной в пустыне на юго-западе. По слухам, там они еще водились. Оставив Требека и Гатри в Балхе, он с горсткой людей отправился в путь. Больше его живым никто не видел.
Судьбу Муркрофта и его отряда много лет окружала тайна. Официально он умер от лихорадки, датой смерти считается 27 августа 1825 года. Ему было под 60 лет — по индийским меркам совсем старик; до исчезновения он несколько месяцев подряд жаловался на боли в сердце. Его тело, слишком разложившееся, чтобы установить причину смерти, вскоре доставили обратно в Балх, где и похоронили. Через некоторое время умер Гатри, а за ним скончался и Требек; внешне обе смерти выглядели как вызванные естественными причинами. Однако затем умер переводчик экспедиции, долго проработавший бок о бок с Муркрофтом. Эта череда смертей казалась чрезмерной для простого совпадения, и по Индии поползли слухи, будто англичан убили — скорее всего, отравили русские агенты. Другая версия, гораздо менее сенсационная, состояла в том, что европейцев прикончили, желая завладеть их имуществом. По мнению биографа Муркрофта доктора Олдера, ветеринар почти наверняка скончался от какой-то лихорадки; возможно, его волю к жизни окончательно сломил тот факт, что в кишлаке, с которым он связывал остаток своих надежд, тоже не оказалось лошадей желанной породы.
Но есть в этой истории еще один поворот. Более двадцати лет после предполагаемой даты смерти Муркрофта двое французских миссионеров, успешно добравшихся до расположенной в 1500 милях к востоку Лхасы, до того как их выдворили из Тибета, услышали там любопытную историю. Мол, среди местных десяток лет прожил англичанин по фамилии Муркрофт, выдававший себя за кашмирца. Только после его смерти по дороге в Ладакх правда открылась: в его доме нашли карты и планы Запретного города, каковые, видимо, и составлял этот таинственный чужестранец. Ни один из французских священников никогда прежде не слыхал о Муркрофте, но они писали, что кашмирец, утверждавший, будто прислуживал тому, подтвердил историю тибетцев. Когда отчет об их странствиях в 1852 году впервые был опубликован на английском языке, это сообщение вызвало в Великобритании настоящую сенсацию. Возник вопрос, действительно ли разложившееся тело, погребенное в Балхе, принадлежало Муркрофту — или кому-то другому.
Биограф Муркрофта не исключает полностью возможности того, что ветеринар фальсифицировал собственную смерть, дабы не возвращаться домой, где его ожидали критика и официальное осуждение. Тем не менее он считает эту историю крайне маловероятной и заявляет, что против нее свидетельствуют «слишком много фактов и условий». По словам доктора Олдера, лишь временное умопомрачение, «быть может, под влиянием приступа лихорадки, могло бы стать причиной действий, столь противоречащих характеру Муркрофта, его биографии и всем его устремлениям». Вот одно из возможных объяснений рассказанной французами истории: когда после смерти Муркрофта и его спутников караван распался, один из слуг-кашмирцев мог добраться до Лхасы вместе с принадлежавшими Муркрофту картами и бумагами. Когда затем по пути домой в Кашмир слуга умер, бумаги, на которых стояла фамилия Муркрофта, вполне могли обнаружить у него дома. Невежественные и неизменно крайне подозрительные к чужестранцам тибетцы могли решить, что это карты их страны, что покойный слуга был тем самым англичанином, чье имя стояло на картах и кто, очевидно, все эти годы шпионил за соседями.
При жизни Муркрофта начальство не баловало его вниманием, а смерть избавила ветеринара от публичного унижения и официального осуждения, однако посмертие принесло ему широкую славу. Сегодня имя Муркрофта в большом почете у географов за огромный вклад в исследование региона в ходе бесконечных поисков лошадей. Многие считают его основоположником исследований Гималаев. Никого особенно не смущают его неудачи в поиске лошадей или в открытии Бухары для британской торговли, пусть даже то и другое столько значило для самого Муркрофта. С нашей точки зрения, его подлинные достижения и заслуги относятся к области геополитики. Вскоре после смерти Муркрофта его неоднократные, но так и не услышанные предупреждения насчет намерений русских в Центральной Азии начали подтверждаться жизнью. Именно эти предупреждения, наряду с захватывающими скитаниями по странам Большой игры, со временем превратили Муркрофта в кумира молодых британских офицеров, которым выпало идти по его стопам.
Пожалуй, главное оправдание Муркрофта — в местонахождении его одинокой могилы, которую последний раз видел в 1832 году следовавший по тому же пути на север, в Бухару, Александр Бернс, его земляк и тоже участник Игры. С большим трудом он разыскал могилу при лунном свете в окрестностях города Балх: неприметный камень под глинобитной стеной. Похоже, измученным дорогой спутникам Муркрофта (неверным!) не разрешили похоронить товарища в городской черте. Поэтому Муркрофт покоится недалеко от того места, где спустя более полутора веков советские войска и тяжелая техника двигались через реку Окс на юг, направляясь в Афганистан. Он не мог рассчитывать на лучшую эпитафию.