Сильвестер из банка отправился прогуляться по городу, но вдруг остановился и вынул из кармана бумажку, которую дал ему Бёртрем.

У него вырвалось восклицание, и он поднял глаза к небу с видом человека, признающего силу божественного правосудия. На бумажке он прочел имя бывшего любовника Джекилины — Джефа Роджера Голта, адрес его был № 63, Бакстерская улица. Сильвестер отправился туда и, остановившись перед самым мрачным из мрачных домов этой неприглядной улицы, видел, как из окон высунулись головы. Приди он раньше, он был бы окружен оборванными и докучливыми ребятишками, приди он позже, он был бы схвачен каким-нибудь убийцей, теперь же он стоял и смотрел на здание, в котором укрывался когда-то красивый и пленительный любовник Джекилины Джефа. Из окружающих домов раздавались голоса, время от времени пронзительный хохот, подавляемый крик, но в этом доме все было тихо.

Сильвестер храбро вошел в отворенную дверь. Ветхая лестница бросилась ему в глаза. Поднявшись на нее, он очутился в сенях, плохо освещенных во всякое время, а в этот поздний час и совсем темных. Это было не очень предусмотрительно, но, увидев дверь, Сильвестер собирался уже постучать, как вдруг глаза его, привыкнув к темноте, увидели у лестницы, ведущей на верхний этаж высокую женщину. Она стояла как часовой на своем посту или шпион, прислушивалась и чего-то ждала. Пораженный таким зловещим явлением, в таком мрачном месте, Сильвестер бессознательно отступил назад. Женщина задрожала и подняла глаза, но не на него. Хромой ребенок спускался сверху, и она обернулась к нему с каким-то злым спокойствием.

— А! Он отпустил тебя! — сказала она тихо, но с затаенной злобой в голосе.

— Да, — ответил доверчиво ребенок. — Я сказал ему, что вы любите меня и дали мне леденцов, он и отпустил меня.

Хохот, скоро подавленный, нарушил окружающую тишину.

— Ты сказал ему, что я люблю тебя! Вот это хорошо; я люблю тебя, люблю как мои глаза, которые я хотела бы выколоть за то, что они смотрели на лицо моего изменника! Последнюю фразу она пробормотала сквозь зубы, так что она не произвела никакого впечатления на ребенка.

— Протяните руки и поймайте меня, — закричал он, — я прыгну.

Она, по-видимому, повиновалась, потому что ребенок звучно засмеялся.

— Он спрашивал меня, как вас зовут, — лепетал он. — Он всегда спрашивает, как вас зовут, он все забывает, или это потому, что он никогда вас не видел.

— А что же ты ему сказал? — спросила она.

— Разумеется, мистрис Смит.

Она откинула голову назад, и вся ее фигура приняла такой вид, что Сильвестер задрожал.

— Это хорошо, — вскричала она, — разумеется, мистрис Смит.

Потом, наклонившись к нему, она продолжала:

— Мистрис Смит добра к тебе, не правда ли, она дает тебе леденцов, а иногда дарит и пенни.

— Да! Да! — вскричал мальчик.

— Пойдем же со мной.

Она поставила его на пол и подала ему его костыль. Она была ласкова к мальчику, но Сильвестер задрожал, когда тот хотел идти за ней.

— А у вас были когда-нибудь дети? — вдруг спросил ребенок.

Женщина вздрогнула, как будто горячее железо воткнулось ей в грудь. Взглянув на испуганного ребенка, она прошипела сквозь зубы:

— Он велел тебе спросить меня об этом? Он смел…

Она замолчала и прижала руки к сердцу, как будто хотела заглушить его биение.

— О! Нет, разумеется, он тебе не говорил. Какое ему дело до мистрис Смит! Мой мальчик умер, а его жив и любим! Что же удивительного, если я ненавижу землю и проклинаю небо!

Она схватила мальчика за руку и поспешно увела его.

— Вы будете добры ко мне? — вскричал он, испуганный ее обращением, которого не понимал. — Вы мне не сделаете ничего дурного, вы позволите мне сесть у огня и согреться?

— Да, да.

— Так я пойду.

Она потащила его по сеням.

— Зачем вы хотите увести меня к себе? — болтал он.

Она обернулась к нему с таким взглядом, которого, к несчастью, Сильвестер видеть не мог.

— Потому что твои глаза такие голубые, а кожа такая белая, они напоминают мне ее.

— Кого это ее?

Она захохотала с яростью и горечью.

— Твою мать! — вскричала она, и в это время прошла мимо Сильвестера.

Он протянул руку.

— Я не знаю, кто вы, — сказал он, — но думаю, что вам лучше не уводить с собой этого ребенка. Отец его, очевидно, наверху, если вы дадите мне мальчика, я отведу его назад.

— Вы? Я не позволяю вмешиваться постороннему в мои дела!

Схватив ребенка, она бросилась с ним как стрела.

— Вы, вероятно, какой-нибудь миссионер, из тех, которые втираются ко всем в доверие, — закричала она ему, оглянувшись. — Если вы все равно зайдете к нему, скажите ему, что его ребенок в хороших руках, слышите, в хороших руках!

И с новым взрывом отвратительного хохота, она сбежала с лестницы и исчезла. Сильвестер остался в негодовании и нерешимости. Его родительское сердце побуждало его тотчас отыскать отца этого хромого мальчика и предостеречь его о том, что может случиться с его ребенком у женщины, так мало умеющей владеть собой. Но, взглянув часы, он нашел, что время уже позднее и нужно быстрее закончить то дело, ради которого он и пришел.

Постучавшись в первую дверь, он ждал. Глухое ворчание и слово: «Войдите!» сказали ему, что он потревожил какое-то живое существо, но не мог сказать даже, когда отворилась дверь, мужчина или женщина приподнялась с отрепьев, валявшихся в углу.

— Я ищу мистера Голта, можете вы мне сказать, где он?

— Наверху, — получил он в ответ.

Он поблагодарил, поднялся на другой этаж и отворил дверь. На этот раз он был более успешен; с первого взгляда он понял, что человек, которого он ищет, сидит перед ним. Он никогда не видал Роджера Голта, но правильные, хотя и поблекшие черты лица, худощавая, но грациозная фигура выдавали в нем аристократа, а не обитателя этого квартала. Сильвестер смог узнать в этом изменившемся человеке ту привлекательную наружность, которая когда-то пленила сердце дочери полковника Джефы.

Он сидел за маленьким столом, но при звуке шагов лицо его изменилось и он встал. — А! — произнес он и торопливо обернулся к вошедшему.

Второе восклицание показало его обманутое ожидание. Вошел не тот, кого он ожидал.

— Мистер Голт, я полагаю, — осведомился Сильвестер, подходя с видом, исполненным достоинства.

Тот поклонился, но с нерешительностью, лишившей его обычной наглой самоуверенности.

— У меня есть к вам дело, — сказал Сильвестер, положив на стол перед Голтом свою карточку.

— Меня зовут Сильвестер, — продолжал он со спокойствием, удивившим его самого, — я дядя того молодого человека, у которого вы теперь стараетесь выманить деньги. Самоуверенность, на минуту сбежавшая с лица Голта, вернулась вместе с краской на его лицо.

— Его дядя! — повторил он, поклонившись, — стало быть, я от вас могу ожидать той суммы, которой я требую от вашего племянника. Очень хорошо, мне все равно, откуда она явится ко мне, только бы она явилась, прежде чем пробьет тот час, который служит пределом моего терпения.

— Вы назначили, кажется, семь часов?

— Да, верно.

Сильвестер сложил руки и сурово взглянул на человека, находившегося перед ним. — Следовательно, вы намереваетесь отправить к мистеру Стьюйвесанту тот запечатанный конверт, который находится в руках вашего нотариуса?

Улыбка, с которою Голт ответил, походила на блеск кинжала.

— Мой поверенный уже получил мои инструкции. Ни что, кроме немедленного уведомления с моей стороны, не помешает ему отправить к мистеру Стьюйвесанту тот конверт, о котором говорите вы.

— Думали ли вы когда-нибудь о том, — сказал он, — что человек, разговор которого вы слышали в ресторане на Дейской улице, два года тому назад был не мистер Бёртрем Сильвестер, служащий в Медисонском банке?

— Нет, — ответил Голт с коротким, резким хохотом, — никогда.

— Вы поверите мне, если я вам скажу, что тот человек был не мистер Бёртрем Сильвестер.

Слегка пожав плечами, Голт ответил:

— Это был мистер Сильвестер или дьявол, иначе, любезный сэр, зачем же вы здесь. Сильвестер не ответил.

— Сейчас половина седьмого, — заметил Голт, — чтобы дойти до моего поверенного потребуется полчаса.

Сильвестер сделал окончательное усилие.

— Если вас убедят, — сказал он, что вы напали не на того человека, будете ли вы упорствовать?

— Человека с моими средствами не так легко убедить, — ответил Голт. — Но даже если мне докажут, что я совершил ошибку, я все-таки буду считать себя вправе действовать по своему усмотрению.

«Негодяй!» — чуть было не сорвалось с губ Сильвестера, но он промолчал.

— Конечно, друзья мистера Бёртрема очень переживают за его репутацию и счастье, — сказал он, — но они не заплатят ни копейки, для того чтобы обеспечить и то, и другое.

— Не заплатят!

Первый раз Роджер Голт слегка вздрогнул.

— Честь и счастье человека много значат для него, и он сделает все возможное, для того чтобы сохранить их. Но он поступит малодушно, если пойдет на поводу у вымогателя. Поступайте, как хотите, мистер Голт, но ни мой племянник, ни я не дадим вам денег.

Глаза Голта засверкали, как у разъярившегося тигра.

— Вы хотите сказать, — вскричал он, — что вам жалко заплатить несчастную тысячу для того, чтобы спасти родственника от подозрений, которые запятнают его репутацию до конца его жизни?

— Я хочу сказать, что вы ничего не получите за молчание, которое вы обязаны хранить как джентльмен, хотя бы для того, чтобы доказать вашим ближним, что вы не совсем потеряли честь и достоинство того рода, к которому когда-то принадлежали. Хотя, конечно, я такого бескорыстия от вас не ожидаю. Человек, который может войти в дом почтенного человека и довести до отчаяния и унижения его дочь, бывшую утешением и гордостью отца, не может стать добродетельным, это негодяй, который, несмотря на свое происхождение и воспитание, не заслуживает ничего, кроме отвращения и презрения.

С ругательством Роджер Голт воскликнул:

— Кто вы такой, по какому праву приходите сюда упрекать меня в деле, преданном забвению двадцать лет тому назад?

— По праву человека, который, хотя и посторонний, знает кто вы и что вы сделали. Полковник Джефа умер, но мститель за его честь еще живет! Роджер Голт, где Джекилина Джефа?

Сила, с которой были произнесены эти слова, поразила этого человека. Он молчал несколько секунд, устремив глаза на посетителя, потом в выражении его глаз произошла перемена, он усмехнулся дьявольской улыбкой и, покачав головой, небрежно заметил:

— Вы должны спросить это у ее нового ухажера. Женщина, бывшая очаровательной десять лет тому назад… Что я могу знать о ней теперь!

— Вы должны знать о ней все, если эта женщина Джекилина Джефа! — вскричал Сильвестер, подходя к нему с таким видом, который заставил бы задрожать многих, но только заставил сверкнуть еще злее взгляд этого человека.

— Если вы захотели ее бросить, то она вряд ли могла вас забыть. Если она жива, и вы знаете, где она, скажите, и пусть этот один добрый поступок загладит целый список других.

— Так вам точно нужно видеть эту женщину; вы заплатите за это?

— Награда, которая была обещана за сведения о Джеки лине Джефа, еще не отменена, — ответил Сильвестер.

— Хорошо, хорошо, мы посмотрим.

Дело в том, что он не знал, где можно отыскать эту женщину.

— Если мне доведется встретиться с ней, я сообщу вам. Но сейчас мы должны заняться вашим племянником. Каждая минута подвергает его опасности, через полчаса его судьба будет решена, если я не дам знать моему поверенному…

— Я уже вам сказал, что не имею намерения вмешиваться в это, — ответил Сильвестер, медленно повернувшись к двери. — Если вы решились послать ваше заявление, сделайте это, только… — Тут он повернулся к Роджеру Голту с достоинством, которое тот, к несчастью, мало способен был оценить, — только не забудьте прибавить, что человек, разговор которого вы слышали в ресторане, был не Бёртрем Сильвестер, кассир, а Эдвард Сильвестер, его дядя, президент Медисонского банка.

Величественная голова наклонилась, и высокая фигура удалялась, когда Голт, вне себя от волнения, схватил Сильвестера за руку.

— Его дядя! — вскричал он, — так это вы… это вы и сами себя выдали! Говорите, дайте мне еще услышать ваш голос.

Сильвестер с грустной улыбкой повторил медленным и значительным тоном:

— Такие пустячки не удержат меня! Прощайте, мистер Голт, — и поспешно пошел к двери.

Но что остановило его на полдороге и заставило с испугом оглянуться на Роджера Голта? Запах дыма, как будто в доме был пожар…

Это приметил и Голт, потому что он подбежал к окну с ужасом и испугом. Сильвестер поспешил к нему.

То, что он увидел, не объясняло испуг Голта. Конечно, на верхнем этаже, находившемся напротив того окна, в которое они смотрели, виднелся дым, но огня еще не было видно. Но тотчас же раздался страшный крик: «Пожар!» — и толпа мужчин, женщин и детей бросилась сверху к единственному выходу, и тотчас отступила с ужасом при виде бездны, разверстой под ними.

Пожар начался снизу. Это сводило Голта с ума.

— Мой мальчик! Мой мальчик! Мой мальчик! — кричал он, — он там! Какая-то женщина околдовала его, и он все рвется к ней. О боже! Зачем я отпустил его! Вы видите его, сэр? Посмотрите, нет ли его где, умоляю вас; он хромой и маленький.

— Так это был ваш сын! — вскричал Сильвестер и стал вглядываться в длинный ряд окон, находившихся перед ними.

Вдруг Голт закричал:

— Вот он! — и хотел выскочить из окна, но Сильвестер удержал его.

— Вы не поможете ему таким образом, — вскричал он.

Но Голт уже бежал к двери.

Между тем дым сгущался около ребенка.

Заметив, что толпа бросилась в одну сторону, Сильвестер понял, что там открылся какой-то свободный выход, и закричал через двор:

— Не стой на этом месте, мальчик, беги-ка за другими, ты сгоришь, если останешься тут.

Но мальчик не шевелился, а только протягивал ручки и пронзительно кричал:

— Я не могу идти, она держит меня. Спаси меня, спаси, я боюсь, что сгорю.

Присмотревшись пристально, Сильвестер приметил женскую голову и плечи над маленьким бледным личиком. Им овладел непреодолимый страх. Он высунулся из окна и закричал этой неизвестной женщине, чтобы она не удерживала ребенка, но пронзительный хохот, заглушивший даже рев пламени, был единственным ответом. Сильвестер побежал к лестнице в надежде отыскать отца, но в эту минуту в дверях явился Голт, крича:

— Я не могу прорваться сквозь толпу, я дрался, кричал, все бесполезно. Мальчик мой сгорит живой, а я не могу помочь ему.

— Его там удерживает женщина, — вскричал Сильвестер, посмотрите.

— Джекилина! — закричал Голт и закрыл лицо рукой.

— Это Джекилина Джефа? — спросил Сильвестер.

— Да, или ее призрак.

— Так ваш мальчик погиб, — прошептал Сильвестер, — она не спасет сына своей соперницы, не спасет.

Голт посмотрел на него отуманенными глазами, высунулся из окна, указал на галерею, соединявшую соседний дом с горевшим, и закричал:

— Пустите его, Джекилина, он может добежать до другого дома, спасите моего мальчика, спасите!

Но женщина только откинула назад свою голову и закричала с насмешкой:

— О! Я все-таки напугала вас, наконец? Теперь вы называете меня Джекилиной. Я люблю слушать ваш голос, он для меня всегда звучит как музыка.

— Мой мальчик, мой мальчик, — мог только произносить Голт, — спасите его, Джекилина, спасите его!

Но презрительный хохот показал, что спасать никого она не будет.

— Он такой миленький, — шипела она. — Я так люблю сына моей соперницы! Этот ребенок занял место моего, умершего прежде, чем я увидела его невинные глазки. О да, да, я спасу его, спасу, как мой был спасен. Когда я увидела ребенка на твоих руках в тот день, когда ты прошел мимо меня с ней, я поклялась быть его другом, разве ты не помнишь! И ты видишь, что я не оставляю его даже в смерти.

Взяв ребенка на руки, она хохотала, окруженная пламенем.

— Прости, — кричал отец в отчаянии, прости и отдай мне моего сына, я любил и люблю только его. Сжалься, Джекилина, сжалься!

— А ты, разве ты показывал ко мне жалость? Дурак, идиот, разве ты не видишь, что я жила только для этого часа! Ты любишь этого мальчика, Роджер Голт, я когда-то любила тебя!

Не обращая внимания на дым, окружавший ее, даже на длинные огненные языки, которые скоро должны были ее достигнуть, она стояла неподвижно и смотрела на Роджера Голта со страшной улыбкой на губах.

Это зрелище было невыносимо. Вдруг Голт и Сильвестер увидели, что женщина вздрогнула и выпустила ребенка из рук, шипящая струя воды заливала пламя, и это испугало Джекилину. Мальчик упал на галерею.

— Вставай, мальчик, вставай! — вскричал Голт, — а если не можешь идти, ползи по галерее до другого дома. Я там вижу пожарного, он тебя поднимет.

Но в эту минуту пламя вырвалось из смежного окна и галерея загорелась, отец завыл от отчаяния.

— Скорее, мальчик, скорее! — кричал он. — Спеши к другому дому, пока не поздно. Ребенок приподнялся, остановился, дико осмотрелся вокруг и покачал головой.

— Я не могу, — закричал он, — не могу!

Женщина захохотала.

— Демон вы, что ли? с ужасом вскричал Сильвестер, — разве вы не видите, что вы можете спаси его, если захотите? Берите его на руки, бегите с ним, или проклятье отца будет преследовать вас до могилы.

— Да, бегите сюда, — вскричал пожарный, — не теряйте ни минуты, ни секунды.

— Это твой сын, Джекилина, твой, — сорвалось с губ отчаянного Голта. — Я обманул тебя, твоя ребенок не умер, я хотел отвязаться от тебя и спасти его и солгал. Твой ребенок не умер, он жив и лежит на галерее возле тебя.

— Это ложь! — вскрикнула Джекилина. — Ты лжешь, ты хочешь спасти ее сына и смеешь говорить, что это мой!

— Клянусь Богом! — сказал Голт, подняв руки и глаза к небу.

Казалось эти слова поразили Джекилину, она бросилась, схватила ребенка на руки, хотела бежать, но пламя делало свое дело, пока она колебалась. Галерея загорелась, и бежать было некуда. Она стояла и смотрела, как только может смотреть отчаянная мать на ребенка, лежавшего на ее руках, потом наклонила голову и запечатлела страстный поцелуй на его лбу, подняла голову к небу, галерея рушилась, и со своей живой ношей Джекилина упала во двор.