Геноциды в современной истории, как правило, воспринимаются как хронологически ограниченные события, как разрывы в исторической непрерывности, а не как повторяющиеся и непрекращающиеся процессы. Кульминацией геноцидов, как правило, становятся такие исторические события, как Холокост 1941–1945 годов или массовые убийства армян в Турции в 1915–1918 годах[877]. Хотя такое восприятие геноцидов интуитивно понятно, оно не позволяет осознать последствия масштабной политики и практики, которые действуют за порогом общественного восприятия и политических дебатов, но которые могут быть не менее геноцидными, чем эффектные вспышки сфокусированного и интенсивного насилия[878]. В этой главе я сосредоточусь на одном из устойчивых явлений такого типа, а именно – на «поселенческом империализме»[879]. Эта разновидность империализма представляет собой ризоматическую экспансию поселенческих колоний и поселенческих государств, направленную против «внешнего» коренного населения и осуществляемую в контексте демократического и эгалитарного общества белых, преимущественно протестантских англосаксонских поселенцев, организованных в фермерские хозяйства и семейные домохозяйства. Я утверждаю, что поселенческий империализм по своей сути геноциден, поскольку «группа захватчиков буквально вытесняет коренное население на его собственной земле»[880]. Это разновидность империализма, которая не основана на возвышающейся роли капиталистического индустриализма, а опирается на связь между аграрным домашним производством на фронтире и капитализмом рантье в городах. В этом отношении у поселенческого империализма нет ни периферии, ни ядра, поскольку капиталообразующие элиты в городах и социальные акторы на границах образуют единое сложное взаимодействующее сообщество[881]. Долгосрочные геноцидные тенденции, связанные с поселенческим империализмом, проявляются, когда аграрное домашнее производство и/или демографические факторы требуют быстрого расширения оседлых территорий. Этот экспансионизм в идеале обычно достигается путем вторжения на земли коренных народов.

Захват земли (Landnahme, по словам Карла Шмитта) не обязательно приводил к открытым массовым убийствам коренных народов[882]. Империализм поселенцев подразумевает не отдельные и единичные события, а серию повторяющихся одних и тех же (или разных) событий[883]: поселенцы преступают границу между колониальными и коренными территориями, предъявляя претензии, садясь на землю, возводя заборы, обрабатывая почву, расчищая землю и начиная возделывать ее на европейский манер[884]. Формы заселения, видимые через ограждения, заборы или вспашку, представляют собой оба аспекта захвата земли: они были одновременно символическими и фактическими[885]. После определенного периода коренное население организовывало сопротивление, часто в форме сжигания посевов, кражи провизии, убийства животных и нападения на поселенцев[886]. После периода военных действий низкой интенсивности группы поселенцев, отряды ополчения, конная полиция или регулярная армия предпринимали карательные действия[887]. Коренное население побеждали, рассеивали или заставляли отступать во внутренние районы.

В американской разновидности поселенческого империализма коренные жители подписывали договоры с правительством, тем самым отказываясь от племенных земель и переселяясь дальше в глубь страны[888]. В каждом случае договора, заключенные между 1783 и 1850 годами, предусматривали передачу земли белым поселенцам или прямое признание американского превосходства[889]. Например, с 1800 по 1860 год федеральные земельные агенты распродали более 600 000 квадратных километров (примерно 158 миллионов акров, что почти равно площади Техаса или Украины)[890]. С 1823 по 1871 год Соединенные Штаты дополнительно предоставили землю железнодорожным корпорациям, компаниям по строительству каналов и т. п. 570 000 квадратных километров (около 140 миллионов акров)[891]. На этом потеря земель коренным населением не закончилась: между 1802 и 1866 годами федеральное правительство также передало земли отдельным штатам в размере 480 000 квадратных километров (118 миллионов акров). Совокупные потери земель коренных американцев в период с 1800 по 1875 год составили 1,6 миллиона квадратных километров (400 миллионов акров). В эту цифру не входят потери в результате самозахвата, эрозии, незаконной вырубки леса.

Австралия, как и США, была обществом поселенцев. Этот факт подразумевает неразрывную связь между двумя нарративами – поселением и геноцидом[892]. Уже в 1790-х годах в районе реки Хоксбери, в 80 километрах к северо-западу от Сиднея (заселенном в 1788 году), 400 британских поселенцев заняли оба берега реки, лишив аборигенов доступа к воде и источникам пищи. Начались военные действия, и поселенцы взяли дело в свои руки, поскольку войск на месте не было. Эта модель конфликта сохранялась в течение всего следующего столетия. По всей Австралии желание получить землю превышало возможности государственного контроля. Там, где британские и колониальные власти Лондона требовали упорядоченного процесса, при котором благосостояние аборигенов было бы защищено, поселенцы просто уходили в глубь страны и выбирали себе землю, которую хотели. Если вызывались войска, они предсказуемо вставали на сторону поселенцев[893]. Как и в Соединенных Штатах, землемеры измеряли землю, а земельные агенты предлагали ее для выкупа, спекуляции или общего заселения другими поселенцами[894].

Причина, по которой этот процесс лучше всего отражается в концепции поселенческого империализма, а не поселенческого колониализма, заключается в том, что он мог быть реализован только совместно с «джентльменской» элитой в городах восточного побережья[895]. Таким образом, к тем, кто захватывает землю, относятся не только поселенцы и скваттеры на границе, но также государство и финансисты, которые приобретают землю, чтобы продать ее жаждущим земли фермерам или владельцам плантаций[896]. Поселенческий империализм также подчеркивает, что этот процесс не ограничивается колониальной фазой поселенческого общества. Соединенные Штаты после 1783 года были уже не колонией поселенцев, а национальным государством, и территориальная экспансия была неотъемлемой частью идеи американского суверенитета[897].