Хотя эта траектория вряд ли достигла своего завершения в 1914 году, как мы предполагали, ее конечное направление было определено задолго до этого. Это все еще оставляет в тени роль, которую сыграли сами коренные народы, – возможно, по очевидным причинам, учитывая, что именно они стали жертвами имперского истребительного насилия. Конечно, в итоге ответственность должна лежать на виновных, хотя, как мы уже говорили, парадокс всех наших историй заключается в том, что обход возможности уничтожения, похоже, был официальной отправной точкой всех наших имперских типов. Надежда на то, что трудные туземцы каким-то образом смирятся, подчинятся доминирующей власти и научатся принимать свое место в имперской системе вещей – или, если этого не произойдет, волшебным образом исчезнут, – наверняка оставалась общим стремлением измученных колониальных администраторов, часто даже перед лицом постоянно растущих геостратегических, ресурсных или колонизаторских императивов, исходящих из центра метрополии или от самих поселенцев.

Однако ни центр, ни местная администрация никогда не могли справиться с туземцами, которые отказывались играть по сценарию. Или, что еще хуже, не смогли вести себя в соответствии с каким-то заранее заданным единообразным шаблоном. Независимо от того, были ли они устойчиво местными, панплеменными или даже паннациональными, прямое физическое сопротивление туземных групп ускоренным имперским планам почти неизбежно превращало представления об имперском приспособлении – всегда, конечно, на собственных условиях империи – в неудачную политику приспособления и интеграции. Можно добавить, что неудача также может рассматриваться почти в терминах «столкновения цивилизаций»[685], узы религиозной солидарности мусульманских уйгуров и черкесов, или апостольских армян, обеспечивали мощный контрвызов представлениям о религиозно санкционированном имперском мире и порядке, этот фактор также сыграл некоторую роль в столкновении между православной Сербией и убежденно католическим Габсбургским престолом[686].

Вот другой аспект проблемы: в какой степени распад тех самых исторических долгосрочных компромиссов (по крайней мере, в некоторых случаях) можно считать следствием не просто одномерной имперской динамики в отношениях с конкретной группой коренного населения? Угроза геноцида для многих народов Северной Америки на восточном побережье достигла, пожалуй, своего пика в условиях глобального противостояния Британской и Французской империй в XVIII веке. Именно в этом полушарии их борьба разворачивалась с особой жестокостью, а племенам отводилась роль статистов, которых без колебаний отбрасывали, как только они выполняли свою функцию. Многие племена, возможно, и были искусны в том, чтобы стравливать имперских соперников между собой, но само их участие в этой опасной игре сделало их еще более уязвимыми, когда один из конкурентов – в данном случае французы – был буквально устранен со сцены[687]. Столетие спустя шона в Британской Родезии и армяне в Османской Восточной Анатолии оказались одинаково уязвимы для истребления, и не только из-за внутренних условий, в которых некоторые из них бросали вызов своим имперским хозяевам, но и потому, что к тому времени ни одна уважающая себя империя не могла позволить продемонстрировать слабость ее имперским конкурентам.

К 1914 году, действительно, сама социал-дарвинистская природа нового мирового порядка сделала невозможным для любой империи, будь то Британская, Французская, Китайская или Османская, переговоров с теми, кто уже был определен как подчиненный и низший. В результате, явно или неявно, геополитическое давление, под которым действовали все имперские образования, формировало и определяло каждое из фактических взаимодействий с коренными народами. Более того, в таком мире, где каждое государство, по сути, было еще и наблюдателем за всеми членами системы, если имперское чувство места и миссии игнорируется, как следствие, цивилизованное и цивилизующее авторство избегается. В худших кошмарах видится узурпация необученными, нелегитимными и всегда подразумеваемыми «дикими» туземцами, – возникает страшный кризисный вопрос: какие еще варианты, кроме решения с нулевой суммой, остаются?

«За последние четыре-пять лет количество человеческих жизней и имущества, уничтоженных аборигенами на Севере, достигло серьезной суммы…Поселение на земле и разработка полезных ископаемых и других источников страны в значительной степени были запрещены враждебностью чернокожих, не теряющих присутствия духа», – говорилось в редакционной статье ведущей газеты Квинсленда в 1879 году[688]. Лидеру вряд ли требовалось объяснять, что нужно делать. В ретроспективе один выдающийся журналист и историк говорил о сербах в преддверии Сараево как об «основательной неприятности, гнезде жестоких варваров, чья мания величия рано или поздно повлечет за собой заслуженное наказание». Было несколько случаев, когда остальная Европа полностью ожидала, что Австрия набросится на Сербию и сотрет ее с лица земли»[689].

Является ли это особенной и своеобразной историей имперской Австрии, борющейся за сохранение своего места в мире, который становится все более безжалостным? Или, скорее, всех империй да и всех государств в глобализирующейся политической экономике? Необходимость конкурировать, приносить пользу и тем самым выживать в рамках ее якобы фиксированных и не подлежащих обсуждению параметров – все это во имя того, что мы называем прогрессом, – определило не только то, что обычные люди во всем мире попали на ее смертоносную беговую дорожку, но и то, что альтернативные пути к более мягкому, гуманному, широкому развитию по-прежнему с насмешкой отвергаются. Возможно, последнее слово стоит оставить философу Джорджо Агамбену: «В любом современном государстве существует точка, которая отмечает момент, когда решение о жизни превращается в решение о смерти и когда биополитика становится танатополитикой»[690].