Географический диапазон нашей заключительной траектории геноцида – твердо евразийский, а точнее, вдоль того, что можно описать как тектоническую плиту через позвоночник Центральной Азии, идущую от Китайского Туркестана (Синки-анг) на востоке через Кавказ и Восточную Анатолию до конечной европейской точки на севере Балкан. Как и во второй последовательности, временная шкала относительно сжата, хотя здесь она охватывает в основном вторую половину XIX века и начало Первой мировой войны. Более того, хотя географические расстояния и хронологические промежутки делают четыре эпизода истребительного насилия разными, все они тесно взаимосвязаны. Однако, как ни парадоксально, только один из них – армянская резня 1894–1896 годов – относительно известен в исторической среде, и в первую очередь не потому, что он признан геноцидом как таковым, а скорее как приквел к истреблению большинства османских армян в 1915–1916 годах. Именно это событие часто называют не только первым современным геноцидом, но и «временной пластиной для большинства геноцидов, последовавших в XX веке»[674]. Однако, по разным оценкам, от 80 000 до 200 000 армян-христиан – в основном в Восточной Анатолии – были убиты по приказу османско-мусульманского государства в течение 20 лет до этого[675].

Если события 1894–1896 годов находятся в частичной тени и неясности, то это в еще большей степени относится к трем дополнительным эпизодам, связанным с ними.

1. В середине 1870-х годов Цинская империя уничтожила широкую полосу мусульманских народов и общин в Кашгарии и других частях западного и северного Синьцзяна, хотя это событие было предвестником уничтожения Цинами джунгар более чем столетием ранее. В более позднем случае вся тяжесть имперского возмездия в первую очередь обрушилось на уйгурские народы. Потери населения неясны, но, по разным оценкам, составили около миллиона человек[676].

2. В середине тектонической плиты продолжающаяся борьба России Романовых за контроль над Северо-Западным Кавказом, который сам по себе являлся важнейшим флангом на пути к укреплению Черного моря, заметно активизировалась в начале 1860-х годов, когда было предпринято полномасштабное нападение на ее, опять же мусульманские, черкесские племена. Конкретная цель, выкристаллизовавшаяся в 1864 году, по-видимому, заключалась в тотальной «этнической чистке». На практике этот процесс осуществлялся путем систематической резни с последующим буквальным изгнанием выживших на немореходных, кишащих болезнями судах через Черное море в Османскую империю. По одной из недавних оценок, в результате погибли от 1 до 1,5 миллиона человек, или почти половина черкесского населения[677].

3. На западном конце тектонической плиты и в хронологической кульминации всех наших трех траекторий, в 1915–1916 годах, по оценкам, погибли четверть из 4,5 миллиона преимущественно православного населения Сербии, причем около 800 000 жертв были небоевыми, в контексте военной деструктуризации государства со стороны его австро-венгерского соседа[678]. Этот последний случай, действительно, значительно отличается от других тем, что он был предпринят имперским государством против другого суверенного государства-общества, но как если бы оно было колониальным вассалом. Дополнительно следует отметить, что эта попытка уничтожения по крайней мере части сербского населения до недавнего времени рассматривалась как довольно вспомогательная и несущественная сноска к якобы основным параметрам Первой мировой войны[679].

Однако если рассматривать эту группу в целом, то интересен тот факт, что в каждом из эпизодов отступающая «мировая империя» пыталась объединиться и укрепить свои границы прежде всего для того, чтобы остаться на плаву и сохранить целостность в ответ на воздействие прямого западного проникновения и общей западной гегемонии. В каждом случае кризисные усилия Османской, Цинской империй, Романовых и Габсбургов влекли за собой столкновение с туземным народом или народами либо на исторических границах империи, либо с протестантским национальным образованием на ее периферии. Вдвойне интересно то, что фактические точки разлома, как правило, находились в географическом положении, где две или более империи оказывались соприкасающимися друг с другом или вовлеченными в какую-либо другую форму геостратегического противостояния с потенциально серьезными внутренними последствиями для одной или нескольких имперских держав.

Например, перемещение выживших черкесов в качестве мухаджиров (мусульманских беженцев) с оккупированного Россией Кавказа в османскую Восточную Анатолию оказало глубокое, усиливающее влияние на и без того напряженные отношения армян с курдскими и другими народами региона[680]. Кроме того, многие из черкесов, поселенных османскими властями в Румелии в условиях кризиса, были печально известны как башибузуки (военизированные вспомогательные отряды), чтобы совершать ответные убийства против склонных к восстаниям болгарских и других балканских христиан, с 1875 года и далее[681]. Непосредственным результатом этого стал нарастающий цикл насилия, в котором не только мусульмане и христиане совершали зверства и этнические чистки друг против друга, но и Россия нашла предлог для вмешательства[682]. Кроме того, этот быстро распространяющийся кризис Османской империи, особенно в том, что касалось ее остатков в Европе, привел к тому, что Австрия и Россия вступили в борьбу за контроль над возникающим политическим вакуумом, что имело серьезные последствия не только для того, что осталось от Османской империи в Европе, но и для ее все еще очень разнообразного и этнически смешанного населения[683].

Это, конечно, географически и хронологически приближает нас к более знакомой и не только европоцентристской точке перелома в мировой истории. Поскольку внешняя и внутренняя напряженность «отступающих» империй летом 1914 года сфокусировалась на конкретном вопросе отношений Сербии с Австрией, с нашей точки зрения, она также является точкой пересечения с появлением на мировой арене новой волны национальных государств – как до, так и после Первой мировой войны – и взрывом геноцида XX века в преимущественно европейском регионе. Важно отметить, что именно в этот же период старые уцелевшие мировые империи пытались приспособиться, альтернативно обойти или буквально вырваться из условий восстановленного после 1918 года глобального господства Запада – если не обязательно путем явной переделки себя в национальные государства в рамках международной системы таких государств, то уж точно путем отбрасывания своих религиозно обоснованных универсалистских претензий и превращения себя в упорядоченные гомогенные государства. Как следствие, если до 1914 года империи старого мира под своим «универсалистским» зонтиком были последним остатком все более шаткого и уменьшающегося пространства, в котором коренные народы могли поддерживать экономическое и социальное существование, культуру, религию, часто заметно отличавшуюся от нормы метрополии. После этого модернизационные государственные траектории во всех трех имперских ареалах, казалось, предлагали только выбор между «добровольным» вымиранием – другими словами, культурным геноцидом[684] – с помощью государства и, если аборигены отказывались, неослабевающей карательной войной с сохраняющимся потенциалом фактического геноцида.