Эта последовательность прочно связана не с территориями первых морских империй и их преемников, а скорее с новой волной западного имперского продвижения – в Африке, Азии и Тихоокеанском регионе в конце века. Таким образом, поселение не является главным вопросом в этих случаях, хотя, безусловно, это фактор некоторых геноцидов, в частности того, который находится в центре внимания большинства современных исследований, а именно – геноцида, совершенного против гереро и в несколько меньшей степени против народов нама в Юго-Западной Африке в 1904–1906 годах[652]. Тот факт, что этот геноцид был совершен немцами за 30 лет до прихода нацистского режима и с предположением о некоей колониальной передаче от одного к другому, кажется, является главным фактором в уравнении исследований. Интересно, однако, что с точки зрения количества жертв это не апогей немецких колониальных нападений на коренные народы. Если к 1906 году в результате прямого или косвенного подавления восстаний немецкими военными погибли около 100 000 жителей[653] – примерно 60 % населения центральных и южных районов колонии, то уничтожение панплеменного восстания маджи-маджи в Германской Восточной Африке в 1906–1907 годах, в первую очередь из-за вызванного военными голода, привело к тому, что число погибших по меньшей мере в два-три раза превысило это число, включая три четверти пангва и половину народов матумби и видунда[654].

Но даже в этом случае, если сузить рассмотрение до этих и других колониальных злодеяний времен Вильгельма, не удастся учесть более широкую картину очень похожих нападений со стороны других имперских партий в fin-de-siècle. К ним, безусловно, относятся следующие.

1. Военное уничтожение восстаний Умвукела и Чимуренга в контролируемой Британией Родезии в 1896–1897 годах, в последнем случае особенно ярко проявилось сходство с немецким уничтожением народов гереро и нама[655].

2. Голландская кампания против повстанцев Ачеха, пытавшихся противостоять включению в состав Голландской Ост-Индии, военная кампания, кульминацией которой стала масштабная контрповстанческая операция голландского командующего ван Даалена против всего населения[656].

3. Уничтожение японцами крестьянского восстания Тонхак на юге Кореи, в районе Чолла, в середине 1890-х годов, на пути к захвату всего Корейского полуострова, в ходе которого операция против Тонхак была описана как «систематическое уничтожение гражданского населения»[657].

4. Уничтожение сопротивления американскому завоеванию Филиппин – с центром в юго-западной части Лусона – в начале 1900-х годов, причем в качестве стратегии был выбран голод, вызванный военными, против всего поддерживающего населения. Число погибших в результате войны, в основном от болезней и голода, по самым скромным подсчетам, составило 200 000 человек; другие авторы, однако, утверждают, что из 7 миллионов филиппинцев погиб каждый седьмой[658].

Несколько расширив рамки, можно добавить ряд других событий, которые также носят схожие, ярко выраженные геноцидные черты. Среди них – уничтожение британцами исламистского режима Махдийя в Судане в конце 1890-х годов, опять же с помощью голода[659]; физическое уничтожение религиозно вдохновленной общины Канудос в бразильской провинции Баия в тот же период путем прямого военного нападения[660]; оргия массовых убийств, проведенная международной экспедицией, посланной для подавления восстания китайских боксеров в 1900 году[661]; и система reconcentrado[662], созданная генералом Вейлером, чтобы уморить голодом и разгромить восстание кубинцев против испанского владычества в 1897 году[663]. Можно даже включить в более ограниченный круг вопросов применение британцами аналогичной формы массового содержания населения под стражей для победы над бурской партизанской борьбой, которая велась в вельде[664] в 1900–1902 годах[665].

Объективно говоря, можно утверждать, что ни один из этих случаев, за исключением, возможно, уничтожения гереро, не следует рассматривать как «геноцид» как таковой, поскольку в нем не было «намерения». С этой точки зрения, действительно, можно даже поставить под сомнение случай с гереро, поскольку нет никаких доказательств того, что немецкие военные изначально планировали их истребить. Скорее, это случилось и радикализировалось в ходе конфликта[666]. Тем не менее это фактически объединяющий фактор. Как и в случае с «Тремя А», здесь масштабы и упорство туземного сопротивления, блокировавшего в процессе предполагаемую имперскую траекторию развития, значительно усилили контуры насилия, что в итоге привело к имперской реакции, которая была в значительной степени непропорциональна поставленной исключительно военной задаче.

Синхронность этих событий также проливает свет на их место в более широкой макроистории. В каждом случае восстание туземцев было, несомненно, отчаянным, часто явно милленаристским и, безусловно, предпринятым из последних сил. В каждом случае оно могло быть только таким, учитывая совершенно асимметричные условия военного столкновения. Однако в каждом случае именно эти качества сопротивляющихся выводили их противников из равновесия, нанося урон более широкому национальному престижу в тот момент, когда имперское самосознание было столь очевидным носителем некой mission civilisatrice[667]. От бедных, униженных – и, конечно, расово неполноценных – туземцев требовалось быть покорно благодарными и пассивными перед лицом завоевания, не вступая с ним в физическое противостояние и не бросая ему вызов. Где-то в промежутках между высокомерием и позорной реальностью военные машины обиженных государств перешли к массированному, продолжительному и чистому возмездию.

То, почему это происходило с определенной частотой в конце века, возможно, также говорит о более широкой значимости. Прочитайте книгу Майка Дэвиса «Холокост поздневикторианской эпохи» (Late Victorian Holocausts), и станет ясно, что отказ от традиционной региональной и локальной экономики в 1876–1905 годах в пользу глобального рынка, созданного, определяемого и регулируемого в соответствии с западной доктриной laissez-faire[668], привел к почти невообразимым масштабам смертей в третьем мире[669]. Это должно напомнить нам о том, что структурное, а тем более истребительное насилие не обязательно должно сопровождаться эпитетом геноцидного. Интересно, что один регион, где результаты были особенно экстремальными, не попадает ни в исследование Дэвиса, ни в приведенные здесь примеры. Экономическое уничтожение богатств слоновой кости и каучука в Конго по приказу международно признанного режима «свободной торговли» Леопольда II привело к демографической катастрофе, намного превосходящей по масштабам любые кровопролитные военные нападения в других странах в конце века. Правда, были широко распространены зверства, связанные с прямыми карательными рейдами на общины, которые сопротивлялись принудительным трудовым требованиям каучуковых компаний. Однако большинство массовых смертей происходило без геноцидных намерений и даже без диалектики сопротивления и возмездия. Гиперэксплуатация, а не геноцид как таковой стала причиной того, что население бассейна Конго за несколько десятилетий сократилось с 20 миллионов до, возможно, половины этого числа[670].

Однако что связывает структурное и эксплуататорское насилие этого типа с прямыми истребительными расправами, которые мы рассматриваем в данном случае, так это широкое погружение традиционных мест обитания коренных народов в формирующуюся интегрированную мировую экономику с доминированием Запада. В любом случае последующее вытеснение и деградация жизни народов были тотальными и необратимыми. Геноциды, однако, чаще происходили там, где население оказывало физическое сопротивление попыткам интеграции, то есть достаточно эффективное, чтобы поставить крест на имперских планах; недостаточное – за исключением уникальных случаев, таких как разгром абиссинцами итальянцев при Адове в 1896 году[671] (тем самым зеркально отражая достижения маори за предыдущие полвека и более), – чтобы фактически предотвратить истребительное возмездие.

Это, конечно, оставляет несколько случаев, которые не вписываются в эту схему ни хронологически, ни тем более пространственно в «Трех А». Например, поселение по неоевропейской, ориентированной на рынок модели является основным двигателем геноцида во Франции в ответ на неоднократное сопротивление населения включению Алжира в состав метрополии в 1840-х и 1870-х годах[672]. Аналогичным образом итальянские усилия по консолидации Киренаики, расположенной дальше по африканскому побережью, в течение 20 лет после попытки оккупации в 1911 году с целью заполнения ее южными итальянскими крестьянами, завершились заключением почти всего бедуинского населения горной местности в концентрационные лагеря в попытке избавиться и уничтожить продолжающееся сопротивление оккупации, возглавляемое исламским орденом Сануси. В результате погибли не менее 60 000, а возможно, и 100 000 человек из 225 000 жителей региона – в основном на заключительном этапе содержания в концлагерях в 1928–1931 годах[673].

Важно отметить, что, хотя эти североафриканские случаи являются продуктом специфически западного имперского ответа на восстание туземцев, в них есть параллели с третьей последовательностью «отступающих империй», и не в последнюю очередь это касается религиозно-национальных аспектов сопротивления наступающей империи.