Любая серьезная попытка понять геноцид в его самых широких проявлениях во времени и пространстве не может не включать в себя вопросы об истоках насилия[613]. Это, однако, может привести к более широкому вопросу, аргументированно сформулированному в недавнем заявлении А. Дирка Мозеса о том, что ученым в этой области необходимо «попытаться представить геноциды современности как часть единого процесса, а не просто в сравнительном (и конкурентном) плане»[614]. Высказывание Мозеса является крайне провокационным, не в последнюю очередь потому, что, утверждая, что может существовать единый процесс, он практически одним махом бросает вызов господствующей парадигме, на которой основывались основные рабочие предположения исследований геноцида до настоящего времени. Разумеется, в этой области все чаще интересуются сравнением и сопоставлением различных геноцидов; однако каждый из них в конечном счете почти всегда рассматривается так, как если бы он был, по сути, отклонением от нормативной негеноцидной модели, которой при ближайшем рассмотрении оказываются либеральные демократии Запада, откуда родом подавляющее большинство исследователей геноцида. Тот факт, что на протяжении большей части современной истории и, конечно, всей новейшей истории Запад обеспечивал доминирующие, фактически гегемонистские экономические и политические рамки, в которых должны были действовать все другие государства и общества во всем мире, и что это может иметь определенное влияние на последовательность и, более того, на устойчивость геноцидов, – этот факт, похоже, раз за разом (можно сказать, удобным образом) упускался из виду.

Является ли геноцид отклонением от нормы или то, что мы рассматриваем, на самом деле является частью более широкой структурной дисфункции? Если выразить тезис и антитезис более полно, являются ли геноциды, совершаемые в современном мире, продуктом некой аномалии, идеологической, культурной, структурной или какой-либо иной, которая склоняет или даже предрасполагает конкретные государственные общества к этому весьма своеобразному исходу и тем самым полностью противоречит тому, что принято считать нормативным миром упорядоченной, цивилизованной, основанной на праве международной системы государств; или же мы должны искать нашу главную первопричину именно в самой этой системе и в исторической борьбе, а также во взаимоотношениях, из которых она возникла?

Моя собственная позиция в этих дебатах однозначна. В самом деле, отправной точкой для данного материала я бы назвал утверждение, что если мы действительно хотим увидеть лес за деревьями, то современные случаи геноцида или подозрений в геноциде не могут быть изолированы в ряд самодостаточных или даже чисто сравнительных блоков. Их также нельзя рассматривать в ограниченном хронологическом или пространственном контексте. Они должны рассматриваться и, следовательно, пониматься в самом широком контексте всемирно-исторических процессов референции. Конечно, такой аргумент, с одной стороны, не опровергает автономные факторы среды, культуры и общества, которые являются столь же фундаментальными для любой трактовки, как и вопросы случайности. С другой стороны, он не исходит из предположения, что геноциды, в том числе совершенные в имперском контексте, в первую очередь против коренных народов, являются функционально неизбежными, предопределенными или пустым побочным продуктом государств, от которых они исходят. Напротив, данный материал призван продемонстрировать, что широко распространенные в географическом отношении случаи массового уничтожения людей на мировой арене начиная с начала XVII века и до переломного 1914 года не могут рассматриваться просто как ряд совпадений. Скорее в своей совокупности они свидетельствуют о серии масштабных дестабилизаций человеческих сообществ и их исторических отношений друг с другом. Более того, они выступают в качестве критических предвестников конца досовременного мира, который, как это ни парадоксально, включал в себя ранее «нормативную» систему самодостаточных традиционных «мировых империй», в пользу кристаллизации глобального сообщества и политической экономики национальных государств[615].

Но если это предположение верно и, следовательно, геноцид присущ зарождению нашей современной международной системы, это может только усилить степень его расхождения с некоторыми из наиболее авторитетных сравнительных прочтений этого явления на сегодняшний день. Так, например, по мнению ряда ученых, геноцид не только по существу выкристаллизовывается в XX веке, но и, более того, в первую очередь в европейском или околоевропейском контексте, а затем переходит в пост-1945 год, в третий мир, постколониальную эпоху. Таким образом, вопросы, касающиеся не империи или колониального урегулирования как таковые, они скорее связаны с наступлением современности и ее отношением к государству – особенно в форме того, что часто представляется как вполне конкретные утопические проекты, направленные на создание общества в угоду некоему идеологическому тоталитаризму и/или некоторому этническому или расовому доминированию, если не прямой гомогенизации[616].

Это не значит, что у этих комментаторов нет своих особых подходов к явлению. Но, замалчивая значимость геноцида до XX века и его постоянное (хотя и не исключительное) осуществление за пределами метрополии, в этих интерпретациях фактически неявно маргинализируется важнейшая связь между геноцидом, империей и колониализмом. Большая часть колониального геноцида произошла до 1914 года. Более того, в пространственном отношении, как и следовало ожидать, это были события не в метрополии, а на имперских или колониальных перифериях. Конечно, геноциды происходили и в центрах метрополий. События в Вандее в 1793–1794 годах[617] были одним из имевших решающее значение для зарождения современного геноцида. Но случай Вандеи также был довольно необычный. До XX века ничего подобного, по крайней мере в Западной или Центральной Европе, больше не происходило[618].

Напротив, имперские геноциды, совершаемые государствами-метрополиями в колониальных окрестностях, были заметной, а иногда и вполне эндемичной чертой периода между Французской революцией и Первой мировой войной. И снова мы сталкиваемся с интересной, но запутанной головоломкой: важнейшие действующие лица, прямо или косвенно причастные к взрыву истребительных нападений на коренные народы на колониальных окраинах, действительно были строителями современных, передовых, прогрессивных национальных государств в метрополиях. Однако они совершали эти геноциды не в своем национально-государственном, а в имперском проявлении.

Как мы должны подходить к этому вопросу? Ханна Арендт была первой, кто всерьез задумался об этих отношениях[619], и то, вероятно, довольно неравномерно и без заметного разрешения[620]. Сейчас настало время для повторного рассмотрения этого вопроса. Работы таких историков, как Энтони Пагден, Ниалл Фергюсон, Доминик Ливен и другие[621], свидетельствуют о том, что изучение концепции и практики империи является приемлемыми и действительно респектабельным в той мере, в какой они не были таковыми после падения Западной империи три или даже два десятилетия назад. Парадоксально, но возрождение интереса к теме империй со стороны разных кругов говорит не только о возможности, но и о настоятельной необходимости новых исторических подходов, которые стремятся исследовать, как события на периферии развивающегося мира с доминированием метрополии не только послужили неотъемлемым знаком для геноцидов, которые позже произошли в его сердце, но, возможно, это даже ключ к пониманию продолжающейся дисфункции нашей глобализированной политической экономики. Однако основные исследования геноцида в колониально-имперском контексте – в той мере, в какой они существуют, – не облегчают эту задачу. Существуют две основные траектории. Первая фокусируется на отдельных событиях, таких как уничтожение гереро (1904–1908)[622], как если бы они были, по сути, аберрациями, противоречащими основной направленности современного империализма[623]. Вторая рассматривает конкретно западное завоевание как почти безоговорочное в непрекращающейся истории геноцидного насилия, совершенного в отношении коренных народов, – обвинение, которое в последние годы все больше усиливается в полемических спорах с учеными, ориентированными на Холокост[624].

Сцилла и Харибда этих подходов сами по себе требуют краткого комментария. Что касается последнего подхода, то, конечно, империи не могут быть созданы или поддерживаться без военно-политического господства, исходящего из одного источника. Однако, если бы империям был присущ геноцид, у них не было бы подвластного населения. Действительно, концепция империи предполагает, что население является рынком сбыта товаров метрополии и/или источником подневольной рабочей силы. Инструментальная рациональность, казалось бы, диктует, что, хотя эксплуатация, даже гиперэксплуатация (означающая массовые страдания и массовую смерть), может быть нормой империй, «разделяй и властвуй», а не сознательное истребление населения является логическим направлением, с помощью которого такие государства поддерживают себя. Таким образом, я исхожу из того, что «развивающиеся» западные морские империи – вопреки позиции Жан-Поля Сартра или более позднего Свена Линдквиста[625] – не были основаны и не отличались врожденной склонностью к геноциду. Аналогичным образом продолжающаяся многоэтничность «отступающих» мировых империй вплоть до 1914 года, казалось бы, также опровергает этот вердикт.

Однако множественность и диапазон истребительных нападений на коренное население в имперском контексте до 1914 года также заслуживают внимания. Имперский геноцид неоднократно и настойчиво происходил в этой летописи конца века даже там, где не было ни одной очевидной идеологической предрасположенности к этому направлению. Таким образом, оставшаяся часть этого сознательно схематичного и макроисторического описания периода с 1600 по 1914 год призвана очертить широкие исторические размеры и контуры, а также географический диапазон таких нападений, предложить указатели на их взаимосвязь и представить краткие заключительные замечания об их причинах.

И последнее слово о том, как мы используем термин «империя». Достаточно легко считать империей Великобританию, Францию или Германию XIX века, хотя в первом случае она часто передавала свои полномочия зафрахтованным компаниям или самоуправляющим колониальным администрациям. США в своих приобретениях после 1898 года также явно являются империей. Но как же тогда быть с их трансконтинентальным всплеском, начавшимся столетием ранее? Должны ли мы рассматривать этот этап как действия строителя автономной нации или просто как продолжение строительства Британской империи на североамериканском театре военных действий? Также интересно, относится ли Аргентина к той же категории – самостоятельной нации, получившей независимость после 1816 года, или она более сильный и энергичный «сын испаноязычных имперских отцов»? На эти вопросы, как я подозреваю, можно дать только сложные ответы, но для моих целей оба примера будут подпадать под понятие построения имперского зонтика, так же как и в случае с колониальными администрациями-антиподами, чье самоопределение твердо оставалось под эгидой британской короны.

Однако, прежде чем мы слишком сосредоточимся на подобных случаях, мы на свой страх и риск забудем, что такие империи, базирующиеся в основном на море, появились на исторической сцене с большим опозданием и что, хотя в XIX веке они все более доминируют, на сцене остаются четыре крупные континентальные «мировые империи» – династия Цин, Османская империя, Романовы и Габсбурги (хотя и в период их угасания), которые представляют гораздо более традиционную имперскую норму.

Кроме того, существует незападное имперское образование, построенное Шакой[626] и другими завоевателями – банту – на юге Африки[627]. Если, повторяя общую западную историческую мантру, сказать, что главным двигателем создания глобализованной политической экономики является подъем самого Запада, то геноциды, о которых я здесь рассказываю, в равной степени как косвенный результат дестабилизации Западом старых «мировых империй», пытавшихся перепозиционировать себя в этих новых международных рамках, так и прямой результат авангардного имперского строительства Запада путем его проникновения и контроля над отдельными регионами по всему миру. Как правило, к этому моменту общая аргументация в пользу имперского геноцида как результата западной диффузии или, выражаясь не столь благородно, глобальной дисфункции является подавляющей.