Можно ли примирить бюрократию биополитики с первобытной фантазией насилия? В оставшейся части этой главы я указываю на способы, с помощью которых можно сблизить эти два направления объяснения.

Полезно сравнить объяснение происхождения геноцида, данное Фуко и Агамбеном, с объяснением, предложенным Домиником Лакапра, который делает бо́льший акцент на «аффективных» силах. Лакапра пишет о работе Агамбена, что она «совпадает с часто преувеличенным акцентом на ограниченных, позитивистских, относительно антисептических понятиях биологии, медикализации и евгеники», что соответствует версии Фуко о биовласти и биополитике. Далее он говорит, что, хотя этот подход объясняет одно из направлений мышления, которое подпитывало Холокост, он «не объясняет нацистский квазиритуальный ужас перед заражением, эйфорию от виктимизации, возрождение или искупление через насилие, очарование крайней трансгрессией и двусмысленность или даже порой амбивалентность по отношению к еврею (который рассматривался как отброс, даже как микроб или паразит, но которому также приписывались эротическая энергия и невероятная сила мирового заговора)»[582]. В другом месте он пишет:

Несколько безумное жертвоприношение и поиск козлов отпущения, которые кажутся особенно жуткими и неуместными, потому что это происходит в современном контексте, где действительно существуют такие явления, как обширная бюрократизация, индустриализация массовых убийств, функциональные императивы и т. д. Можно видеть эти явления и то, насколько они важны. Но я думаю, что существует также поиск козла отпущения в определенном смысле в рамках конкретных исторических обстоятельств, поиск козла отпущения, связанный с ужасом, почти ритуальным и вызывающим фобию ужасом, из-за заражения «другим». В определенных нацистских рамках еврей в буквальном или переносном смысле был загрязнителем Volksgemeinschaft[583], который должен был быть уничтожен, чтобы арийский народ обрел свою чистоту и целостность[584].

Но сам Лакапра не предлагает никакой эмпирической исторической работы, которая бы показала, как работает взаимодействие бюрократического и ритуально-фобно-сакрального. Тем не менее многие аспекты Холокоста и других современных геноцидов, особенно в Камбодже и Руанде (а также, возможно, во время недавних событий в Демократической Республике Конго и суданском регионе Дарфур), могли бы послужить доказательством теории Лакапры.

Возможно ли соединить эти два подхода? Аггер отмечает, что «фашизм [= нацизм] был вдохновлен союзом мифической веры в национальную “кровь” и операционной эффективности, сочетающей бюрократическую цепь команд с экономически эффективными методами “производства” и утилизации в лагерях… Еврейский “другой” выполнял двойную функцию мифической фигуры Антихриста и как символическое воплощение жадного бизнесмена»[585]. В каждом из этих дуализмов Агамбен фокусируется только на одной стороне уравнения. От апологетов колониального геноцида до теоретиков социальной анафилаксии и современных теоретиков биополитики и генной инженерии акцент на росте социальной науки и ее последствиях для контроля над населением упускает из виду менее эмпирически наблюдаемый, но не менее важный элемент для объяснения массовых убийств и геноцида: роль фантазии или магии в современной жизни[586]. Именно к этим элементам я сейчас обращаюсь.

В середине 1930-х годов Бронислав Малиновский описал нацизм как разновидность современной магии, а позже эти идеи были развиты Норбертом Элиасом, который рассматривал Гитлера как своего рода шамана[587]. Были и другие, более «земные» аспекты Холокоста, чем господство через рациональность. Эрик Вольф отмечает, что «травля евреев часто принимала карнавальные размеры, но не в смысле Михаила Бахтина о карнавале как средстве социального протеста, а скорее как демонстрация игривой агрессии, направленной против «чужаков». Я бы утверждал, что настоящий трансгрессивный ужас Холокоста заключался в том, что евреи не были «чужаками», а составляли часть европейского «я»; преступники тоже знали это, и крайнее насилие стало результатом действия своего рода «циничного разума» – развертывания рационального, направленного на достижение цели мышления ради фантастически-утопических целей, – который сделал выбор в пользу трансгрессивного поведения[588]. Другими словами, каким бы рационально оправданным ни был проект убийства евреев Европы в целом, он осуществлялся во имя веры, которую нельзя понимать как форму технократического управления населением: борьбы между арийскими и неарийскими силами, которая, по мнению ведущих нацистов, определяла движение истории.

Хотя можно объяснить механизм Холокоста, изучив деятельность крупных государственных учреждений, которым было поручено вести учет, изолировать, перевозить и, наконец, убивать евреев, истории этого процесса недостаточно, чтобы понять, что послужило толчком к уничтожению евреев. Для этого необходимо обратиться к идеологии, в частности к нацистскому мировоззрению, которое воспринимало мир через призму расовой борьбы и, в рамках этого, необходимости борьбы с предполагаемым еврейским мировым заговором.

Таким образом, даже если мы должны помнить о биополитике Фуко, которая порождает «всеобъемлющие меры, статистические оценки и интервенции, направленные на весь социальный организм или на группы в целом»[589] и которая, по словам Яна Хакинга, «свирепствовала в западной цивилизации с XVIII века или раньше», мы должны помнить, что это систематическое restlose Erfassung[590] само по себе не объясняет геноцид[591]. Нацистское насилие, как и геноцид в Камбодже или Руанде, нельзя рассматривать просто с точки зрения непреодолимого распространения современных технологий контроля численности населения. Скорее, необходимо учитывать то, что Леон Поляков назвал «глубинной сущностью» гитлеризма: «то, что это был взрыв ненависти и слепой ярости, который, выплеснувшись на других, в конечном счете обратился против самого себя»[592].

Более широкая перспектива, таким образом, включает в себя понимание современного геноцида Фуко и Агамбеном или Бауманом, а также вопрос об идеологии и мотивации. Ведь, как отмечает Элиас, эти два понятия не являются несовместимыми: «Подобно научно организованным массовым войнам, высокоорганизованное и научно спланированное уничтожение целых групп населения в специально построенных лагерях смерти и закрытых гетто путем голода, отравления газом или расстрела не кажется чем-то совершенно чуждым в высокотехничных массовых обществах»[593]. Однако, в отличие от Баумана и других, Элиас подчеркивает, что это не было полным осуждением современного общества; скорее, он пытался дать объяснения, основанные на его теории цивилизационных и децивилизационных тенденций, которые могли бы объяснить, почему Холокост возник в Германии, а не во Франции или Великобритании. В конце концов, насилие нацистов было не просто государственной формой ультрадисциплины; изначально, в веймарские годы, это было антигосударственное насилие: «Насилие со стороны национал-социалистического движения с помощью частных оборонных ассоциаций, – отмечает Элиас, – …привело к почти полной ликвидации монополии на силу, без которой государство в долгосрочной перспективе не может функционировать, и разрушило Веймарскую республику изнутри»[594].

Почему было предпринято так мало попыток связать бюрократические аспекты Холокоста с проявлениями крайнего насилия? Возможно, причина кроется в аргументе, который так долго доминировал в историографии Холокоста, о том, что геноцид евреев – это уникальное событие, с которым другие события не могут сравниться[595]. Или, если это слишком редукционистский подход, дело может быть в том, что Холокост, сознательно или нет, воспринимается как определение геноцида, так что другие геноциды или примеры «этнических чисток» игнорируются и даже спонсируются теми, кто утверждает, что геноцид поверг их в смятение и ужас[596]. Таким образом, история Холокоста как части многовековой истории насилия, включающей в себя государственное строительство, рабство и колониализм, затушевывается[597].

Историки, которые недавно рассматривали колониальный геноцид, обнаружили историю свирепой жестокости[598]. Это рутинное насилие на службе современного государства было перенесено в нацистский проект по перестройке демографии Европы в соответствии с их расовой мечтой[599]. За пределами узкого круга исследований Холокоста эта точка зрения все больше становится нормой: «Холокост принес в Европу практики, разработанные в колониальной Африке, как слишком ясно показывают геноцидная война против гереро и роль антропологов в этой войне»[600]. Немецкие антропологи, как и их коллеги в других странах, провозглашали неизбежное исчезновение отсталых рас по крайней мере с 1870 года, когда дарвинист Оскар Пешель, редактор журнала «Заграница» (Das Ausland), писал: «Все, что мы признаем правом индивидуума, должно уступить настоятельным требованиям человеческого общества, если оно не согласуется с последним. Поэтому вымирание тасманийцев следует рассматривать как геологическую или палеонтологическую судьбу: более сильная разновидность вытесняет более слабую. Это вымирание печально само по себе, но еще печальнее осознание того, что в этом мире физический порядок с каждым подтверждением вытесняет моральный порядок»[601]. А Гитлер, хотя и сместил географический фокус прежнего немецкого колониального предприятия, сделал связь между колониализмом и нацизмом совершенно очевидной:

И поэтому мы, национал-социалисты, сознательно подводим черту под внешнеполитической тенденцией нашего предвоенного периода. Мы возвращаемся туда, где прервались 600 лет назад. Мы прекращаем бесконечное движение Германии на юг и запад и обращаем свой взор к землям на востоке. Наконец-то мы покончили с колониальной и торговой политикой предвоенного периода и перешли к земельной политике будущего.

Если говорить о земле в Европе сегодня, то в первую очередь можно иметь в виду только Россию и ее вассальные пограничные государства.

…Великая империя на востоке созрела для краха. <…> Мы были избраны судьбой стать свидетелями катастрофы, которая станет самым мощным подтверждением правильности volkisch-теории[602].

Эти дебаты касаются не только сферы идей. Понятие «спасение рас» узаконило то, что католический философ Жак Маритен назвал «хирургической операцией, которая даже не является асептической, а, по сути, заражена ненавистью и несправедливостью»[603]. Холокост, таким образом, следует рассматривать как пример геноцида, а не отдельно от него. Нацизм был мировоззрением, которое культивировало веру в порядок и стабильность, но создавало реальность, которая была полной противоположностью. Он стремился использовать свой революционный потенциал для создания аисторического народного сообщества, защищенного от разрушительного воздействия времени. Это внутреннее противоречие помогает объяснить крайнюю жестокость нацизма, как отмечал Фред Вайнштейн два десятилетия назад: «Не было никакого способа разрешить это противоречие в структурном плане, за исключением того, что война и концентрационные лагеря предоставили арену, на которой и то и другое могло найти комплексное выражение. Лагеря фактически стали ареной самых диких, самых необузданных садистских эксцессов, а также методичного освоения технико-инженерных проблем, связанных с требованиями массовых убийств»[604].

Колониальный геноцид также вытекал из этой динамики между желанием упорядочить мир для определенных целей (торговля, расовая экспансия) – биовласть – и подразумеваемым освобождением от «цивилизованного» поведения, которое предполагал колониальный проект – трансгрессия. Таким образом, Холокост во многом повторил традиции предыдущих колониальных геноцидов, и многое из того, на чем он строился, уже было подготовлено в колониях. Другие геноциды XX века – объясняются ли они как результат краха системы великих держав, существовавшей до Первой мировой войны, как результат процесса государственного строительства или как следствие расовой теории – все они характеризуются этой дилеммой примирения идеологии мирового порядка с крайним насилием, необходимым для реализации этого ви́дения. Возможно, если нацизм был таким экстремальным (конечно, это утверждение, несомненно, прозвучит странно в некоторых частях мира), то это потому, что здесь идеологическая дилемма была обращена вспять; в отличие, скажем, от Камбоджи, где стремление к упорядоченной, простой жизни вызывало волну ярости против тех, кто представлял иной образ жизни (горожан или «новых людей»), в нацизме идеологией было «мышление кровью», преодоление рационализма и Просвещения, но средства достижения этого буколического народного сообщества означали, как ни парадоксально, опору на научно-технологическую рациональность. Однако, как отмечает Вайнштейн, нацистская мечта об автаркии, которая включала в себя геноцид и безжалостную эксплуатацию подвластных народов, «могла рассматриваться как находящаяся в рамках империалистических шовинистических настроений, выраженных в Европе и других странах»[605]. Если верно, что «геноцидное поведение объясняется… фантазийным мышлением»[606], это не в меньшей степени относится к колониальному геноциду или политическому убийству, чем к Холокосту.

Здесь мы видим, как пересекаются две темы – биовласть и фантазия. С одной стороны, мы сталкиваемся с масштабными проектами по переустройству мира, проектами, требующими определения, подсчета и объединения популяций в грандиозных масштабах. С другой стороны, эти проекты часто движимы благами, которые не вполне поддаются бюрократическому учету и чьи центральные постулаты, конечно же, не совпадают со средствами, используемыми для их достижения. Двадцать лет назад Милан Хаунер отметил, что основной концепцией нацизма была «расовая революция» и ее можно рассматривать «почти как зеркальное отражение всеобщей классовой войны, которую марксисты некоторое время пропагандировали под знаменем мировой революции»[607]. Далее он отмечает, что эта концепция означает «эпическое преображение человека как биологического животного», демографическую и биологическую перестройку мира, напоминающую понятие биовласти у Агамбена или Фуко. Но он также отметил, что это не просто означает триумф «укрощения случайности» или апогей современных государственных методов наблюдения и контроля за населением. Скорее, эти средства контроля были поставлены на службу, термином Эрнста Блоха, совершенно «несовременной» идеологии: «Своеобразный сплав древней мифологии “крови и земли” с целым рядом вполне современных элементов помог создать новую политическую религию, функция которой, как можно утверждать, заключалась в том, чтобы подготовить избранный народ за счет недочеловеков (Untermenschen) к завоеванию мира»[608]. Именно в этом аспекте «политической религии» нацизма – точнее, в понятии Фридлендера, «искупительный антисемитизм» – и заключается разница между нацизмом и колониальными геноцидами. Безусловно, верно отметить, как это делает Марк Мазоуэр, что «если европейцы были возмущены тем, что ими управляли, как британцы управляли Индией, то они были шокированы тем, что подверглись опыту, близкому к тому, который пережило коренное население Америки»[609]. Другими словами, нацизм имеет много общего с более ранними формами колониального правления и зверств; именно «метафизическое» качество Холокоста отличает его от колониальных геноцидов. Однако это не следует понимать так, что мифология «крови и земли» – это «досовременный» феномен, который каким-то атавистическим образом «появляется» в современном контексте, как предполагает Лакапра. Скорее это продукт современности, и я уже утверждал в другом месте, что структуры современности, с их отрицанием эмоциональной жизни, создают и затем направляют вспышки массового насилия[610]. Так, например, «искупительный антисемитизм» – это не просто продолжение «традиционного» христианского антииудаизма; скорее это адаптация ненависти к евреям в современных условиях эмансипации евреев, появления однородного понятия гражданства вместо формально стратифицированного общества и, что особенно важно, роста популярности образа мышления, подчеркивающего искоренение суеверий и превосходство науки. Вместо того чтобы рассматривать фантастическое мышление и рациональность как непримиримые противоположности, важно увидеть, как рационализированные структуры современности могут сами не только направлять, но и создавать формы мышления, которые являются утопическими и ультранасильственными[611]. Это означает, что геноцид нельзя рассматривать просто как результат демографического планирования, основанного на плохо понятых государственных мотивах. В этих процессах государственного строительства, колонизации и развития необходимо также учитывать роль фантазии, страха перед загрязнением окружающей среды и того, что Рональд Аронсон называет «социальным безумием»[612].