Хотя образованные националисты, создавшие Индонезийскую республику в августе 1945 года, возможно, и не были виновны в массовых убийствах, отстранение евразийцев от политической власти не только результат действий бандитов, прятавшихся в бамбуковых рощах вокруг европейских поселений. Конституция Индонезии, разработанная в трудный период перед окончанием Второй мировой войны в 1945 году, содержит любопытное противоречие. С одной стороны, в документе указывается, что между гражданами Индонезии не должно быть правовой дискриминации[1513]. Эта формулировка может показаться непримечательной, но на самом деле она ознаменовала революционные преобразования, одним махом покончив со сложной системой этнической дискриминации, которая, как мы видели, лежала в основе правовой системы Голландской Ост-Индии на протяжении более чем трех столетий. Поэтому отмена этнической принадлежности как правовой категории стала революционным актом националистов, провозгласивших независимость Индонезии в 1945 году[1514].

С другой стороны, отмена этнической классификации в Конституции 1945 года была неполной. Статья 6.1 Конституции противоречила новому смелому принципу равенства, уточняя, что президентом республики мог стать только asli, что обычно переводится как «коренное население»[1515]. Этот факт обычно не привлекает внимания при анализе истории этнических отношений в Индонезии, но он знаменателен как первый официальный акт этнической дискриминации со стороны независимой Индонезии. Учитывая неспокойную историю этнических отношений и сохранение грубой этнической дискриминации на архипелаге с момента обретения независимости, несмотря на формальную отмену этнической классификации, объяснение статьи 6.1 может помочь нам понять как геноцид евразийцев в 1945 году, так и сложную природу этнических предрассудков в Индонезии в целом.

В контексте индонезийского национализма вызывает недоумение тот факт, что статья 6.1 Конституции исключает возможность для неиндонезийцев стать президентами новой страны. Идея Индонезии, в конце концов, была полиэтнической и мультирелигиозной, охватывая сотни коренных этнических групп, включая папуасов, которые физически сильно отличались от австронезийского большинства.

Более того, в годы провозглашения независимости идея Индонезии была по своей сути модернистской и открытой для восприятия передовых идей со всего мира. Разумеется, в рамках индонезийского национализма конкурировали различные идеологии – от ислама до марксизма, – однако в национальном дискурсе практически отсутствовали открытый расизм и апелляции к «крови и почве», характерные для западных форм национализма.

Тем не менее замечательный универсализм индонезийских националистических идеалов скрывал элементы расового антагонизма. С самого начала колониального периода существовала напряженность между голландцами метрополии и местными евразийцами. В 1721 году предполагаемый заговор евразийца Питера Эрбера был подавлен с особой жестокостью. Кроме того, в Голландской Ост-Индии существовала первая современная политическая партия – Индийская партия (Indische Partij), основанная в 1911 году и возглавляемая евразийцем Э. Ф. Э. Дувесом Деккером и двумя яванскими интеллектуалами, Суварди Сурьянингратом и Тджипто Мангоенкоесоэмо. Основными лозунгами партии были «Индонезия для тех, кто в ней живет» и «Индонезия, свободная от Голландии». Программа партии была прогрессивной и враждебной по отношению к аристократической власти[1516]. Тджипто известен тем, что предположил, что архипелагу будет лучше, если яванский язык с его множеством уровней речи, которые делали невозможным вести разговор так, чтобы одна сторона не унижали другую, будет уничтожен[1517].

Появление смешанной расы в качестве лидеров местного поселенческого или креольского национализма не было необычным явлением. Оно было характерно для Латинской Америки, имело значительное сходство с национализмом поселенцев в Австралазии и Северной Америке и было центральным элементом антииспанского национализма на Филиппинах. Там термин «филиппинец», который первоначально применялся к испанцам, родившимся в колонии, в отличие от peninsulares из самой Испании, расширил свое значение и стал охватывать всех жителей архипелага, включая коренные народы, которые ранее назывались Indios. Индийская партия с ее приверженностью социал-демократии и отказом от этнической принадлежности как основы национальности прочно вписалась в эту широкую традицию.

Однако в течение XX века два основных фактора способствовали маргинализации евразийцев в развивающемся индонезийском национальном движении[1518]. Во-первых, колониальные власти, прекрасно понимая, что креольский национализм на Филиппинах вплотную подошел к свержению испанской власти и, возможно, сделал бы это, если бы американцы не вмешались и не свергли его сами, приняли резкие репрессивные меры против Индийской партии, высылая ее лидеров и ограничивая ее деятельность. Что еще более важно, создавая обоснование для продолжения колониального правления в XX веке, когда события вокруг Голландской Ост-Индии указывали на отступление колониализма, голландцы все чаще представляли свое правление как необходимое для защиты уязвимых групп индонезийского общества от эксплуатации или угнетения со стороны других частей того же общества. Если в прежние времена обоснованием колониализма служили предполагаемые блага цивилизации, экономического развития или благосостояния (в частности, мир, право и медицина), то обоснование позднеколониального государства было более негативным. Оно предполагало выявление как «опасных» групп в обществе, так и уязвимых групп, которые могли стать их жертвами. Эта защитная рационализация проявилась в растущем внимании к благополучию якобы «примитивных» коренных народов Западной Новой Гвинеи, сохранению традиционной индуистской культуры и религии на Бали, защите коренных индонезийцев от евразийцев и китайцев[1519].

Конструирование образа евразийцев и китайцев как опасных для остального индонезийского общества шло разными путями. Классификация китайцев как группы, отличной от голландской правящей элиты, имела гораздо более древние корни, чем резкое социальное различие между евразийцами и голландцами из метрополии. Кроме того, китайцы были центральным элементом колониальной системы доходных хозяйств, в которой право на сбор налогов в определенном сегменте экономики продавалось с аукциона тому, кто больше заплатит и кто затем использовал бандитов для сбора налогов с населения. Работая на острие колониальной эксплуатации, эти китайцы (хотя они составляли ничтожное меньшинство от общего числа китайцев) были глубоко ненавидимы. К началу XX века от системы откупов отказались в пользу более современных систем сбора налогов, но голландцы теперь обращали все больше внимания на якобы разрушительные последствия китайского ростовщичества в сельской местности. Китайские кредиторы, чья практика была действительно вымогательской по сегодняшним меркам, подвергались осуждению как кровопийцы и эксплуататоры простодушных крестьян. Примечательно, что антикитайские беспорядки в Голландской Ост-Индии начались только в начале XX века, когда официальное очернение ростовщичества приобрело конкретные формы[1520].

Евразийцы, напротив, воспринимались в первую очередь как враги современной индонезийской элиты. Эта элита сформировалась в первые десятилетия XX века в результате распространения современного образования за пределы европейского общества и высшей аристократической элиты, наиболее тесно связанной с колониальным правлением. По мере того как экономика и общество Индонезии становились все более сложными, росла и потребность в грамотных служащих среднего звена и государственных чиновниках. Колониальный истеблишмент поддерживал дискурс, в котором интересы этой новой элиты противопоставлялись интересам евразийцев, которые, следуя цветовой иерархии, занимали средние позиции на колониальной гражданской службе. Евразийцы все чаще изображались как умные и хитрые, с высокомерием и амбициями европейцев, но без европейского чувства благородства. К концу колониальной эпохи радикальный, инклюзивный национализм Индийской партии был заслонен антинационалистическим консерватизмом Евразийской ассоциации (Indo-Europeesch Verbond (IEV)), представлявшей сообщество, которое боялось индонезийского национализма и твердо стояло за жесткую линию колониализма 1930-х и начала 1940-х годов.

Индонезийский национализм всегда был разнообразен. Он никогда не был единен и даже периоды господства того или иного движения были кратковременными. В движении были и радикальные мусульмане, и коммунисты, предлагавшие революцию против колониального государства, и консервативные постепеновцы, представлявшие себе долгие эпохи опеки, в течение которых голландцы постепенно передавали бы контроль доверенной коренной элите. Однако, несмотря на все это разделение, эти разнородные силы рассматривали себя как единое движение (Pergerakan), в конечном счете имеющее одну и ту же цель. Именно потому, что индонезийский национализм включал всех, кто считал Индонезию своим домом, проколониальные взгляды IEV казались большинству индонезийских националистов нелояльными. Европейские голландцы были сильным и опасным врагом, но IEV предали свою родину, чтобы поддержать иностранное правление.

В последнее десятилетие колониального правления враждебность к IEV и евразийцам в целом смягчалась тем, что они не играли никакой ключевой роли в поддержании колониального порядка. В колониальном парламенте (Volksraad), было много сторонников правительства, и он обладал относительно небольшими полномочиями. Способность колониального государства цензурировать, шпионить, изгонять и заключать в тюрьмы была гораздо важнее для его выживания, чем небольшой хор поддержки, исходивший от IEV. Однако в 1945 году восприятие евразийской нелояльности внезапно переместилось в центр политической сцены.