Чтобы понять, что насилие 1945–1946 годов было не просто следствием социальных противоречий колониальной эпохи, необходимо начать с изучения запутанной расовой политики Голландской Ост-Индии. Голландский колониальный порядок, начиная с его истоков в торговых предприятиях Голландской Ост-Индской компании (VOC) в XVII веке и до своего свержения вторгшимися японскими войсками в 1942 году, последовательно делил своих подданных на этнически определенные группы. Категории, по которым классифицировались люди, и практическое социальное и юридическое значение этой классификации неоднократно менялись в течение длительного колониального периода. Однако в конце колониальной эпохи доминирующая система классификации делила жителей Индийских островов на три категории: «европейцы», «туземцы» (Inlanders) и «восточные иностранцы» (Vreemde Oosterlingen)[1505].

Многие исследователи склонны считать, что эти категории оказали глубокое влияние на мировоззрение индонезийцев, привнесли фундаментальное расовое сознание в общество, где его раньше не существовало, и обрекли, восточных иностранцев (в частности, значительное китайское меньшинство Индонезии) на исключение из «натива» и, таким образом, в конечном счете на непринятие в качестве индонезийцев. Эти ученые уделяют меньше внимания тому факту, что четкая юридическая классификация жителей Голландской Ост-Индии на три этнические категории скрывала не только сложный спектр этнических идентичностей в колонии, но и двусмысленность и размытость границ. Формальный этнический статус в основном зависел от происхождения по отцовской линии. Иными словами, ребенок европейского мужчины автоматически получал европейский статус при условии, что мать также была европейкой или, в случае отсутствия брака, если отец признавал ребенка. До 1838 года колониальные власти запрещали межрасовые браки, но европейские мужчины регулярно жили с женщинами из коренного населения и других азиатских стран, и дети от таких отношений имели европейский статус, если их признавал отец. После 1838 года, когда межрасовые браки стали легальными, жены получали этнический статус своих мужей. Таким образом, категория «европеец» (Europeaan) включала в себя не только людей с однозначно европейским происхождением, но и многих, у кого была значительная доля местной (индонезийской) крови. В нее также входили японцы, которые в конце XIX века стали занимать значительное место в сфере торговли и услуг и добились «европейского» статуса в начале XX века после длительной дипломатической борьбы со стороны Японии[1506]. Европейцами также были люди неевропейского происхождения, которые были юридически ассимилированы (gelijkgesteld) до европейского статуса[1507].

Даже если не принимать во внимание японцев и gelijkgestelden, категория «европеец» была не только чрезвычайно разнообразна, но и делилась на несколько нечетко определенных и пересекающихся подкатегорий. Европейцев, прибывших в колонию, обычно называли «импортными европейцами»; если они рассчитывали со временем покинуть колонию, их называли переселенцами (trekkers), если же они решали остаться в ней, то становились «остающимися» (blijvers). Тех, кто был более чисто европейским по культуре и внешности, называли totoks. В начале XIX века колониальные власти различали метисов (mestiecen, то есть европейцев смешанной расы) и креолов (creolen, то есть уроженцев колоний чисто европейского происхождения), но к концу XIX века эти термины в основном исчезли в пользу Indo-Europeaan (иногда сокращенно Indo), что обычно подразумевает смешанное происхождение, но может включать и totok blijvers, которые переняли значительные элементы из местной культуры. Часто существовало социальное различие между totoks и Indos, но условия этого сильно варьировались. В восточных районах Индонезии, таких как Амбон и Кисар, индоевропейцев можно было отличить от местных христиан только по фамилиям[1508]. В некоторых районах Явы Indos были промежуточной группой, в которой европейская самоуверенность сочеталась с «туземными» суевериями, плодовитостью, гигиеническими привычками и переменчивостью. В то же время их можно было представить как классических мелкобуржуазных бюргеров, традиционных в своих вкусах, консервативных в своих ценностях и в своих взглядах на мир, граничащих с расизмом. В зависимости от обстоятельств внешность, акцент, свободное владение одним или несколькими языками коренных народов, фамилия, род занятий и культурные атрибуты, такие как одежда и еда, могут определять, а могут и не определять особенности местной Indo идентичности[1509]. Появление пароходов и открытие Суэцкого канала в 1869 году привели к резкому увеличению числа европейских женщин, путешествующих в Индию, а значит, и к усилению расовых различий между чистыми европейцами и представителями смешанных рас. Тем не менее различие между слоями европейского сообщества никогда не было формализованным и абсолютным.

«Восточные иностранцы» (Foreign Orientals) представляли собой еще более разнообразное сообщество, включавшее в себя множество различных общин и людей, перселившихся в Индонезию из других частей Азии. Наиболее важной группой в этой обширной категории были китайцы, и колониальная статистика часто проводила различие между китайцами и «другими» иностранными восточными народами, среди которых наиболее многочисленными были индийцы и арабы. Однако все эти группы были внутренне разделены по различным культурным, религиозным и классовым признакам. В частности, разная степень ассимиляции с коренными культурами привела к различию между относительно неассимилированными totoks или singkeh и более индигенизированными peranakan – сравнимого с различием между totoks и Indos среди европейцев. Китайцы также были разделены на диалектные группы, а индийцы делились как по региональному, так и по религиозному признаку (индуисты и мусульмане).

В этих условиях неудивительно, что те, кого голландцы относили к внутренним жителям (Inlanders), не все были коренными в строгом смысле этого слова. Как мы уже видели, в колониальную эпоху ребенок от отца-европейца и матери – коренной жительницы становился европейцем только в том случае, если его официально признавал отец. Признавали детей сразу далеко не всегда, поэтому среди людей, имевших статус коренных жителей, была значительная доля тех, кто имел европейские корни и прекрасно осознавал этот факт. Браки между коренными мужчинами и женщинами смешанной расы с европейским статусом были нередки и имели те же последствия. Более того, еще до колониальной эпохи, во время великого века торговли в Юго-Восточной Азии, начиная примерно с 1200 года китайцы, индийцы, персы, арабы, сиамцы, японцы, вьетнамцы, армяне и многие другие постоянно селились в прибрежных городах и поселках архипелага, часто женились на местных женщинах и оставляли потомство, которое становилось частью местного сообщества. Как следствие, многие «коренные» индонезийцы имели иностранные корни.

В то время как простое трехстороннее деление правовой системы дает представление об обществе, разделенном на крупные, относительно целостные расовые блоки, социальная реальность была совершенно иной. Цвет кожи во всех его оттенках, наряду с разрезом глаз, создавал тонкую градацию социальной иерархии, которая всегда в той или иной степени изменялась под влиянием класса, культуры (включая религию) и богатства. Правовая система Голландской Ост-Индии, отдававшая предпочтение происхождению отца, а не физическим признакам, не видела ничего аномального в том, что у «европейца» кожа может быть значительно темнее, чем у «туземца». По крайней мере, после 1838 года закон не ставил никаких препятствий межэтническим бракам. Закон и социальные предрассудки никогда не совпадали в колониальной Индонезии.

И, похоже, расовая дискриминация в Голландский Ост-Индии не была столь распространенной, как в Южной Африке времен апартеида или на юге Соединенных Штатов. Не было формального разделения рас в общественном транспорте или в местах общественных развлечений, таких как бассейны и театры. Изредка упоминались таблички, сообщавшие, что вход в некоторые общественные заведения «запрещен для собак и туземцев» (verboden voor honden en inlanders), но фотографий этих табличек, похоже, не существует, и упоминания о них поразительным образом отсутствуют в современной критике голландского колониализма. Вероятно, что эта история из других мест, возможно, из Китая, и обрела жизнь как городской анекдот, потому что он, по-видимому, соответствует характеру колониализма[1510].

Общество Голландской Ост-Индии характеризовалось неравенством по материальным и социальным признакам, но эти различия не были связаны с этническими характеристиками. На фотографиях общественных мероприятий, таких как скачки и танцы в первой половине XIX века, в толпе много китайцев и представителей коренного населения[1511]. Это не значит, что не было этнического самосознания и этнической дискриминации. Европейцы были властелинами общества, а коренные жители – нет. Система правления была автократической и в лучшем случае патерналистской. Считалось, что государственные расходы идут на удовлетворение интересов европейцев и, даже когда они якобы осуществлялись в интересах индонезийцев, приоритеты были европейскими. Цвет кожи и культура создавали болезненную иерархию внутри европейского сообщества. Евразийские девушки были вынуждены выходить замуж за мужчин с более светлой кожей, чтобы «исправить», как они иногда выражались, ошибку предка, который вступил в брак или связь с индонезийкой[1512]. Общая картина этнической идентичности и этнической классификации в колонии представляла собой сложную многоуровневую систему с пересекающимися категориями. Иными словами, этнические категории колониальной эпохи сами по себе не объясняют насилие 1945–1946 годов.

Я не хочу сбрасывать со счетов значение этнической дискриминации в колониальной Индонезии. Эта система породила целый ряд дискриминационных практик, которые в свою очередь предъявили важные претензии к колониальной системе. Тем не менее структура этнической классификации Голландской Ост-Индии не выделяла евразийцев в особую категорию, символизирующую несправедливость системы по отношению к беднякам, которые в итоге стали инициаторами массовых убийств 1945–1946 годов. Никто не ожидал всплеска ненависти по отношению к евразийцам в 1945–1946 годах на основе расовых предрассудков, сохранявшихся при позднем колониальном порядке. Предрассудки действительно сохранялись, но нет никаких свидетельств того, что геноцид можно было бы объяснить враждебностью.

Геноцид против евразийцев в 1945 году был не только беспрецедентным в истории Индонезии, но и не имел продолжения. Хотя гражданское насилие в индонезийском обществе оставалось на относительно высоком уровне вплоть до установления военной диктатуры Сухарто, евразийцы больше никогда не становились объектом преследования. Голландские граждане, которые были высланы из Индонезии в 1959 году в период расцвета национализма при Сукарно, а евразийцы, принявшие индонезийское гражданство, не подвергались такой дискриминации.

В современной Индонезии, хотя евразийцы и сталкиваются со стереотипами (их часто воспринимают как артистов, преступников или полицейских), в обществе отсутствует та ядовитая неприязнь, которая характерна для отношения к другой маргинализированной группе – индонезийцам китайского происхождения.