Независимость Индонезии была провозглашена двумя самыми видными лидерами националистов, Сукарно и Мохаммадом Хаттой, 17 августа 1945 года, через два дня после капитуляции Японии. В течение предыдущих недель оба лидера входили в состав комитета, созданного японскими оккупационными властями для подготовки к провозглашению независимости Индонезии под эгидой Японии. Японцы намеревались создать Индонезийскую республику в качестве марионеточного или зависимого государства наряду с другими государствами в так называемой сфере процветания Большой Восточной Азии – Маньчжоу-Го, Китаем Ван Чин-Вэя, Филиппинами, Бирмой, Вьетнамом, Камбоджей и Лаосом, хотя они к этому пришли только в конце войны. Однако подготовка к независимости Индонезии была приостановлена окончанием войны и обязательством союзников поддерживать политический статус-кво на оккупированных территориях. Таким образом, у индонезийских националистов было две причины прервать процесс провозглашения независимости: они опасались быть подавленными японскими властями и рисковали, что их требование независимости будет запятнано связью с японскими имперскими планами.

После долгих колебаний индонезийские лидеры решили создать то, что мы сейчас называем виртуальной республикой. Вместо того чтобы стремиться к созданию государственных институтов или перенять институты у японцев, они сосредоточились на завоевании лояльности со стороны населения архипелага. Они надеялись, что союзники признают принцип самоопределения, изложенный в Атлантической хартии, и что обещание независимой Индонезии, открытой для западных интересов, перевесит чувство долга перед голландцами, чьи успехи в сопротивлении немцам и японцам были не слишком впечатляющими. В частности, новое правительство отказалось от преобразования обученных японцами местных вооруженных формирований в национальную армию, опасаясь, что такой шаг поставит на республике клеймо «сделано в Японии».

Однако индонезийцы, не входящие в центральную националистическую элиту, в целом отнеслись к этой стратегии с тревогой. Они сразу же поняли, что европейцы на архипелаге расценили поражение Японии как победу и ожидали восстановления колониального порядка. Они помнили, как упорно голландцы сопротивлялись притязаниям индонезийского национализма до Второй мировой войны. В то время как Филиппины под властью США обрели высокую степень внутренней автономии с собственным филиппинским президентом, а Бирма под британской опекой добилась ответственного парламентского правления, голландцы в Индонезии решительно пресекали любые движения к независимости. Даже после того как Нидерланды отошли к Германии в 1940 году, голландцы обещали всего лишь созвать не более чем конституционный съезд для рассмотрения изменений в отношениях между колонией и метрополией. А во время Второй мировой войны голландцы дали понять, что планируют восстановить колониальный порядок, прежде чем рассматривать возможности его изменения.

Когда между новой Индонезийской республикой и возвращением к голландскому колониальному правлению, казалось бы, не стояло ничего, кроме моральной силы, многие индонезийцы решили взять дело в свои руки, создав упомянутые выше отряды борьбы (badan perjuangan) и решительно настроившись использовать любые подручные средства – кирпичи, камни, заостренные бамбуковые колья, даже ядовитых змей, чтобы противостоять возвращению колониализма[1521].

Но голландские войска не высадились на побережье Индонезии после капитуляции Японии. Нидерланды были оккупированы Германией до конца Второй мировой войны, а колониальное правительство в изгнании, базировавшееся в Австралии, практически не имело в своем распоряжении никаких сил. До прибытия первых значительных сил союзников на острова Ява и Суматра должно было пройти шесть недель или даже больше. Таким образом, сразу после окончания войны Голландская Ост-Индия была так же слаба как и республика, существование которой она отказывалась признавать. Эта слабость оказала на европейских жителей архипелага примерно такое же влияние, как слабость республики – на индонезийских националистов. Как и националисты, европейцы стали демонстрировать знаки своей лояльности Нидерландам, размахивая флагами, распевая патриотические песни и вообще ведя себя так, словно возвращение в колониальную эпоху неизбежно. Как и националисты, хотя и в меньших масштабах, они начали формировать ополчения, отчасти для поддержания местного правопорядка, отчасти в качестве суррогатной колониальной армии.

В такой ситуации десятки тысяч простых людей оказались на переднем крае борьбы между колониализмом и национализмом. Эта борьба не была возложена на официальные вооруженные силы, а велась патриотически настроенными людьми, которых чрезвычайные обстоятельства побуждали к активным действиям. Они велись не через институты, а скорее как соревнование за проявления лояльности. Врагами Голландской Ост-Индии были не солдаты еще не сформированной индонезийской армии, а простые индонезийцы, выбравшие республику. Врагами республики, в свою очередь, были не вернувшиеся солдаты колониальной армии, а простые люди, голландцы, евразийцы и индонезийцы, которые хотели снова видеть голландский флаг. Те, кто погиб в 1945–1946 годах, погибли за свои убеждения, а не за цвет кожи или формальный этнический статус.

И все же этническая принадлежность имела большое значение. Евразийцы пострадали в этот период больше, чем любая другая группа населения. Зарегистрированное число погибших составляет около 5000 человек, если судить по найденным телам, но к тому времени, когда голландские власти смогли приступить к сбору данных, около 20 000 евразийцев считались пропавшими без вести[1522]. От общего числа европейцев, составлявшего около четверти миллиона человек, это была значительная доля, даже если учесть вероятность того, что многим из тех, кто числился пропавшими без вести, на самом деле удалось спастись или выжить. В отличие от них, китайцы на архипелаге, в четыре раза превосходившие по численности европейцев в то время понесли от одной пятой до одной десятой части потерь.

Острая виктимизация евразийцев, вероятно, отчасти объяснялась просто физическими факторами. В то время как китайцы обычно концентрировались в так называемых чайна-таунах (chineesche wijken), которые было легче защищать, евразийцы были широко рассеяны и, как правило, более уязвимы. Европейцы, все еще находившиеся в японских лагерях для интернированных, были парадоксальным образом защищены, потому что лагеря охранялись.

Геноцид евразийцев в Индонезии в 1945–1946 годах был в значительной степени забыт в самой Индонезии, а память о нем хранят в основном выжившие старики в Нидерландах[1523]. Более широкое значение этого геноцида заключается не в том, что в данном случае жертвой геноцида стала община поселенцев, а не преступник, а в запутанной взаимосвязи между этнической, национальной, классовой и политической принадлежностью, которая привела к геноциду.

Колониальная правовая, социальная и культурная система сама по себе не выделяла евразийцев как вероятных жертв насилия с уходом колониализма. Напротив, несмотря на раннее участие в формировании идеи Индонезии, у евразийцев сложились неоднозначные, а затем и антагонистические отношения с движением индонезийского национализма. В сам колониальный период этот антагонизм не имел большого значения за пределами колониальной элиты, хотя в итоге привел к появлению в Конституции Индонезии положения, которое требовало, чтобы президентом страны был представитель коренного населения.

Однако в 1945 году это разделение стало роковым. И новая Индонезийская республика, и восстановленная Нидерландская Индия находились в состоянии крайней слабости, и их способность добиваться лояльности стала важнейшим атрибутом государства. В те времена все, кого считали нелояльными, дорого за это платили. Точно так же как евразийцам нельзя было доверять в президентском дворце, их нужно было убрать с улиц как потенциальных предателей.