Отношения Тупака Амару с несколькими этническими группами в колониальном обществе и под его командованием были сложными. То, что он отстаивал интересы коренного большинства, не вызывает сомнений, но его отношение к креолам и смешанным расам определить гораздо сложнее, поскольку ему приходилось добиваться их участия в повстанческой армии – ему нужны были современное вооружение, военная доблесть и деньги, – и хотя он считал некоторых креолов друзьями, его самыми ярыми врагами были видные креолы. Репутация Тупака Амару как националистического защитника интересов креолов и метисов тем не менее подтверждается первоисточниками, относящимися к первым двум месяцам повстанческого движения. Он сам был метисом по рождению, а его родственники, многие из которых участвовали в восстании как руководители повстанческих отрядов, имели смешанное метисско-индейское происхождение.

В годы, предшествовавшие восстанию, Тупак Амару все больше подчеркивал свою принадлежность к индейцам и знатным инкам, но даже тогда он продолжал с тоской смотреть на свои креольские корни. По свидетельствам современников, он говорил на латыни и одевался в изысканном латиноамериканском стиле, хотя и это было неоднозначно, поскольку любой потомок инков по умолчанию считался идальго, и наоборот. Осиротев в раннем возрасте, он был частично воспитан Антонио Лопесом де Соса, местным приходским священником и к тому же креолом, несмотря на наличие у Тупака Амары многочисленных родственников. Более того, до восстания он, похоже, считал, что у него особые отношения с креольской элитой. Он искал общества видных креолов, а согласно одному источнику, даже устраивал для них «оргии»[1459]. Однако после начала восстания он быстро разуверился в креольской солидарности, поскольку никто из ведущих креольских элит не поддержал его дело (по крайней мере, открыто). Более того, Тупак Амару, будучи глубоко религиозным, напрасно рассчитывал на поддержку креольского духовенства и особенно епископа Куско, который считался защитником интересов креолов и который в то время был втянут в яростный спор с представителями короны в этом регионе.

Отношение лидера повстанцев к креолам и представителям смешанной расы является фундаментальным вопросом, который лежит в основе характера движения. Вместе с тем этот вопрос привлек мало внимания исследователей. Давно известно, что он испытывал глубинную ненависть к испанцам, живущим на полуострове. Точно так же хорошо известно, что восставшие «индейцы» имели обыкновение убивать креолов под надуманным предлогом, что это жители полуострова, замаскированные под креолов, потому что по фенотипу было трудно отличить их друг от друга и потому что (как выразился один источник) некоторые повстанцы испытывали отвращение к «чапетонам и их потомкам», то есть считали жителей полуострова и креолов в целом равнозначными[1460]. Причину искать не надо: метисы и «наглые» индигены действовали против «белых людей, особенно против европейцев»[1461]. Для некоторых повстанцев восстание просто сталкивало белых с индигенами, и это было в какой-то степени обучением ненависти и, следовательно, коллективному насилию: приказ Тупака Амару в начале восстания поджечь церковь Сангарара и убить ее креольских прихожан, по-видимому, был, по крайней мере отчасти, местью за (ложный) слух о резне, устроенной отрядом, состоявшим в основном из креолов: «чапетоны обезглавили всех деревенских женщин»[1462].

Здесь наиболее заметно смешение креолов и чапетонов. В любом случае, в пылу сражения отличить одних от других было нелегко: просто «индейцы» против «белых». Идентификация в качестве чапетона означала смерть, но это могло быть и имущественное различие; в одной из сцен житель спорил с восставшими туземцами о том, кому принадлежит быстро покинутая асиенда – чапетону или креолу, и только по этому факту определяли, уничтожат они его или нет[1463]. Понятно, что Тупак Амару не щадил ни одного чапетона. Хорошо известен его приказ убивать всех corregidores, которые попадут в плен, и параллельно с ним был отдан другой приказ, для касиков, возводить виселицы в своих деревнях, «чтобы вешать всех чапетонов»[1464]. Есть даже предположение, что каудильо[1465] позволил своей ненависти к жителям полуострова повлиять на его суждения. Историки давно отмечают его задержку с походом на город Куско – с начала ноября до первой недели января – объяснимую, возможно, логистическими и рекрутскими потребностями, но в ретроспективе, вероятно, стратегической ошибкой. Один из очевидцев записал, что Тупак Амару сначала отправился на юг, в высокогорные провинции (Альтиплано), потому что «есть сообщения, что некоторые чапетоны остаются [там] и должны быть полностью уничтожены», – вряд ли это было приоритетом, учитывая скорое прибытие контрповстанческой вице-королевской армии[1466].

Заявления лидера повстанцев о том, что его восстание ни в коей мере не направлено против креолов и что он считает себя защитником их прав и благосостояния, хорошо известны. Они вновь и вновь звучат в его многочисленных прокламациях первых двух месяцев восстания. В свете этих заявлений историки, как правило, снимают с Тупака Амару прямую ответственность за многочисленные массовые убийства и зверства в ходе движения. В этом якобы виноваты «индейцы». Безусловно, есть свидетельства отсутствия контроля, когда патрули повстанцев действовали все более нестабильно; восстание отчасти представляло собой серию местных восстаний, в большей или меньшей степени спонтанных. Очевидно также, что существует разделение между более широким ви́дением и программой Тупака Амару, с одной стороны, и ограниченными целями многих его последователей, похоже, вдохновленными местью и грабежом – с другой.

Однако есть некоторые признаки того, что определенное разочарование в своей испаноязычной идентичности и в своих «любимых креолах» возникло еще до восстания. Проигрыш в тяжбе о наследовании маркизата Оропеса, по-видимому, подорвал его уважение к испанским правовым и судебным институтам не меньше, чем частные и публичные унижения со стороны нескольких коррехидоров провинции Тинта отвратили его от уважения к чиновникам Короны[1467]. Некоторые примечательные документы 1779 года наглядно демонстрируют его отношение к креолам и метисам незадолго до восстания. Суть их сводилась к тому, что Тупак Амару узурпировал королевскую прерогативу, верша правосудие по просьбе коренных жителей; при этом вождь повстанцев был тогда незначительным касиком трех небольших деревень. Перечисление деталей этого эпизода вышло бы за рамки данного очерка, но некоторые из них важны для нынешних целей. Первое, что заставляет обратить на себя внимание, – это крайняя жестокость, с которой он действовал: нападал, порол, сажал в тюрьму или в колодки своих противников, их родственников и «бесконечных индейцев». Второй аспект заключается в том, что «после того, как к нему домой пришли несколько индейцев с жалобой, поскольку распространились слухи, что упомянутый дон Хосе Тупак Амару был последним инкой Перу»[1468], он торжественно рассмотрел их дело. Наконец, еще более необычным является свидетельство о том, что «общеизвестно, что он порол этих креолов с белыми лицами». В Новый год (1779) Тупак Амару публично обратился к мэрам деревень (алькальдам) с требованием, чтобы «чужие метисы покинули деревню, а метисы местного происхождения переселились в Куско и чтобы ни один метис не оставался в городе»[1469]. Заявители просили запретить ему наносить ущерб «креолам»[1470]. Комментируя это дело в 1785 году, интендант Куско отметил, что в сельской местности метис был синонимом испанцев, а последний – синонимом креола[1471]. Таким образом, это свидетельство придает совершенно иной оттенок его заявлению, обращенному к «любимым креолам», – заявлению, которое в ретроспективе представляется не более чем вербовочной уловкой. Дело в том, что для успеха восстания ему нужны были креолы с их ресурсами, вооружением, военным и техническим опытом. За 18 с лишним месяцев до восстания его разочарование в креолах было уже достаточно глубоким.