Антисемитизм сильно повлиял на восприятие нацистскими чиновниками своих конкретных задач по колонизации и развитию и сформировал язык нацистского колониализма. Нацисты в Польше атаковали «еврейскую проблему» как часть экономической и медицинской «рациональности» колониального правления. Когда в конце 1939 года в Енджеюв в Радомском округе Генерал-губернаторства прибыл окружной чиновник, магазины были пусты, на улицах царила преступность, и никто не работал. Утверждалось, что еврейское население города на четверть усугубляет ситуацию. Порядок наступил после того, как чиновник публично расстрелял на рыночной площади трех евреев, из домов которых снайперы обстреливали немцев. Тогда настало «время оживить экономическую жизнь района». К сожалению, чиновник считал, что она находится под контролем евреев, которые саботируют немецкую ценовую политику. Он назначил немецких попечителей ответственными за еврейские предприятия, но, так как немецких кадров не хватало, ему пришлось действовать постепенно[1380]. Затем чиновник созвал собрание польских священников, учителей и мэров. Он «дал понять, что мы пришли сюда не как разрушители, а чувствуем себя ответственными за безопасность и спокойствие, за восстановление экономики и упорядоченной жизни». Однако он предупредил, что поляки и евреи должны сохранять «резкое разделение рас». Он отметил «особенно горячую готовность к сотрудничеству со стороны бургомистров, которая впоследствии подтвердилась на практике при решении “еврейского вопроса”», что в то время означало экспроприацию и концентрацию для подготовки к будущему выселению в еще не определенные пункты. Он охарактеризовал создание гетто как средство экономической стабилизации. «Вместо того чтобы стоять на улицах, евреи были организованы в рабочие колонны, которые с рассветом выходили на дорожные работы, расчистку завалов и другие мелкие работы». Безработные поляки также были объединены в трудовые бригады, но «их резко отделили от евреев и поручали им по возможности более достойные задания. Там, где это было возможно, евреев заменяли арийцы»[1381].

Чиновники, управлявшие Варшавским округом, также считали евреев главным препятствием для развития. Землю нужно было «освободить от хаоса», который, по их мнению, отчасти проистекал из природной неспособности поляков к организации государства, а отчасти – из пагубного еврейского влияния, которое поляки презирали, но были слишком слабы, чтобы противостоять ему[1382]. Это «освобождение» требовало инициативы со стороны районных чиновников. Уже весной 1940 года один из них к западу от Варшавы заключил «своих» евреев в гетто, чтобы предотвратить распространение болезней. Его опыт переняли чиновники в других местах, так что к 1941 году все евреи Варшавского округа находились в гетто, ожидая будущего выселения[1383]. Самое большое гетто было в Варшаве, закрытое от внешнего мира по «соображениям общественного здоровья». Затем, весной 1941 года, евреи западной половины округа были эвакуированы в Варшавское гетто, сделав регион judenfrei[1384]. В качестве причины указывались борьба с эпидемиями и торговля на черном рынке, которые якобы сократились после удаления местного еврейского населения. Эти действия не были предприняты с целью геноцида, но сильно продвинули немцев в этом направлении. Когда они удаляли евреев, то обнаруживали улучшения в здоровье и экономике из-за ослабления конкуренции за скудные ресурсы в данном районе, что приводило к призывам к дальнейшим переселениям.

Предполагаемые выгоды подкреплялись кризисной ситуацией, сложившейся к осени 1941 года, крестоносной ментальностью, возникшей в связи с войной против «иудеобольшевизма», и тем фактом, что у евреев, оказавшихся в гетто, закончились деньги на собственное содержание. Вместо этого немецкие лидеры в Генерал-губернаторстве надеялись, что польских евреев можно будет вывезти дальше на восток, на территории бывшего Советского Союза. Когда эти надежды оказались необоснованными и новости о массовых расстрелах евреев на востоке просочились в Польшу, местные немецкие лидеры начали склоняться к аналогичному решению.

Жан-Поль Сартр утверждал, что колониальные режимы отказываются от уничтожения коренного населения, потому что рассчитывают на дешевую рабочую силу[1385]. Когда генерал Лотар фон Трота решил истребить гереро в Намибии в 1904 году, комиссар поселений Пауль Рорбах протестовал, что он убивает источник рабочей силы для поселенцев[1386]. Эти опасения также присутствовали в нацистском колониализме, но больше по отношению к полякам и украинцам, чем к евреям. В Генерал-губернаторстве администраторы быстро стали считать евреев «обузой», а не экономическим ресурсом:

Чтобы занять трудоспособных евреев полезным делом, все они по распоряжению генерал-губернатора были призваны на принудительные работы. В первую очередь их привлекали к работам по регулированию водоснабжения, строительству дорог, уборке улиц и снега, а также к разбору завалов в разрушенных городах. Эти усилия окончательно доказали, что еврей не в состоянии выполнять простейший физический труд разумным и экономически рациональным способом. Средняя производительная способность польского рабочего намного выше, чем у еврея[1387].

На встрече руководителей гражданской администрации в Варшаве в октябре 1941 года губернатор Варшавы Людвиг Фишер объявил, что гетто будет полностью закрыто, чтобы предотвратить тиф и уменьшить торговлю продовольствием на черном рынке. Чтобы компенсировать это, пайки в гетто должны быть увеличены примерно до 1050 граммов хлеба в день. Он сетовал, что этих продуктов все еще «слишком мало для поддержания жизни». И все же он заключил: «Эта война – противостояние еврейству во всей его полноте. Я считаю, что эта угроза будет устранена, когда мы уничтожим этот рассадник еврейства, из которого постоянно обновляется все мировое еврейство»[1388].

Нацистское восприятие евреев было обусловлено не только прагматической логикой или логикой развития. Колонизаторы возвысили самоощущение своей задачи до «всемирно-исторической», считая Польшу «рассадником» (Brutstatte) «мирового еврейства», которое, по их мнению, угнетало Германию. «Люблин был точкой кристаллизации, организационным эпицентром мирового еврейства на протяжении веков», – писал Х. Э. Зейферт в книге 1940 года «Еврей на восточной границе» (The Jew on the Eastern Border), предназначенной для немецкого персонала[1389]. В мае 1942 года, когда «окончательное решение» только вводилось, губернатор Радома Эрих Кундт написал в эссе для Europaische Revue, что «территория бывшей Польши и обширного Востока может рассматриваться как рассадник современного мирового еврейства… Поэтому еврейская проблема с самого начала ставила перед германской администрацией особые задачи»[1390]. Затем Кундт перечислял знакомые литании о тифе, черном рынке и удушении евреями экономики Польши. Хотя эти проблемы и были насущными, сами по себе они, по-видимому, не оправдывали все более сурового обращения с евреями Польши и их убийства. Чем суровее становилось обращение, тем больше нацистские администраторы оправдывали его с помощью «рассадника» и подобных трансцендентных аргументов.

Тем не менее колониальное и метафизическое оставались связаны. Как писал в 1943 году в своих мемуарах полицейский Ганс Рихтер, «стремясь обеспечить немецкому народу достаточное, стерилизованное жизненное пространство и, кроме того, добиться Neuordnung[1391] Европы, Третий рейх не мог избежать уничтожения этой зародышевой клетки»[1392]. Как мы уже видели, даже Гитлер сформулировал свое основное решение в октябре 1941 года об экстерминации евреев Европы вместо их изгнания из Европы в этих биологически-расистских, имперских терминах.