Я утверждал, что идея геноцида в имперской России далеко не ограничивалась военной сферой, ее технологиями и стратегиями; имперские дискурсы, циркулировавшие в российском официозе и обществе в более широком смысле, также давали повод для геноцидных фантазий. Геноцидный подтекст кражи этнической идентичности был в значительной степени неосознанным или подсознательным, но тесно связанные с ним способы мышления были гораздо более явными и более заметными. Один из них, который я называю «великодержавным чревовещанием», был наиболее известным образом сформулирован Федором Достоевским в 1880 году. Другой – ассимиляционный дискурс, предусматривавший исчезновение колонизированных народов.

Поводом для имперской апологетики Достоевского стало открытие памятника Пушкину в Москве (что, вероятно, послужило формальным началом культа Пушкина, который процветает в России и по сей день)[1307]. В своей речи, прославляющей поэта, Достоевский утверждал, что главным достоинством Пушкина была его способность говорить не только за русских, но и за весь мир: «Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность»[1308][1309]. Хотя Достоевского больше всего волновало то, что Пушкин уловил европейскую ментальность[1310], он также упомянул о том, что в одном из своих стихотворений Пушкину удалось взять на вооружение голос Востока. За несколько десятилетий до этого писатель Николай Гоголь обратил внимание на способность Пушкина улавливать чужие этнонациональные ментальности[1311], но Достоевский сделал новый поворот, приписав этот элемент пушкинского гения всему русскому народу. «Способность эта есть всецело способность русская, национальная, и Пушкин только делит ее со всем народом нашим, и, как совершеннейший художник, он есть и совершеннейший выразитель этой способности, по крайней мере в своей деятельности, в деятельности художника», – говорил он[1312]. И он давал понять, что видит в этой способности нравственную добродетель и выражение доброй воли. «Мы не враждебно (как, казалось, должно бы было случиться), – провозглашал Достоевский, – а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода. Да, назначение русского человека есть, бесспорно, всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите»[1313].

Любовь русских ко всему человечеству, по мнению Достоевского, позволяла им «носить в себе всеединящую душу, для того чтоб заключать в себе способность не ненавидеть чужие народы за то, что они непохожи на нас; для того чтоб иметь желание не укрепляться от всех в своей национальности, чтоб ей только одной все досталось, а другие национальности считать только за лимон, который можно выжать (а народы такого духа ведь есть в Европе!)»[1314]. Однако, противопоставляя европейскую жадность и эгоизм русскому великодушию и доброжелательности, Достоевский превратил притязания русских на сочувствие и культурное понимание в узколобую идеологию, подобную притязаниям расистских неославянофилов на славянское духовно-культурное превосходство. По сути, добродетели, присущие русским, были сведены на нет высокомерным утверждением, что только русский народ обладает такими чертами характера.

То, что такая альтруистическая идеология может иметь агрессивную корыстную изнанку, стало еще более очевидным спустя полгода в одном из последних произведений Достоевского. В январе 1881 года, когда русская армия захватила крепость Геок-Тепе в Туркестане, Достоевский отметил это событие в своей газетной колонке. Он выступил против «западников», которые не видели смысла в завоевании Средней Азии, опасаясь, что это будет препятствовать признанию России в качестве европейской державы. «Этот стыд, что нас Европа сочтет азиатами, преследует нас уж чуть не два века», – писал Достоевский. «Этот ошибочный стыд наш, этот ошибочный наш взгляд на себя единственно как только на европейцев, а не азиатов (каковыми мы никогда не переставали пребывать), – этот стыд и этот ошибочный взгляд дорого, очень дорого стоили нам в эти два века…»[1315] Вновь обретенное взаимодействие с Азией оказалось бы более плодотворным:

…[с поворотом в Азию, с новым на нее взглядом нашим, у нас может явиться нечто вроде чего-то такого, что случилось с Европой, когда открыли Америку. Ибо воистину Азия для нас та же не открытая еще нами тогдашняя Америка. С стремлением в Азию у нас возродится подъем духа и сил. <…> В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами. В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы. Миссия, миссия наша цивилизаторская в Азии подкупит наш дух и увлечет нас туда, только бы началось движение. <…> Где в Азии поселится «Урус», там сейчас становится земля русскою. Создалась бы Россия новая, которая и старую бы возродила и воскресила со временем и ей же пути ее разъяснила[1316].

Рассматривая это эссе вместе с Пушкинской речью, вспоминаешь, что российские государственные деятели часто использовали мнимое сочувствие русских к другим народам в качестве оправдания империализма, особенно в азиатских частях империи, где Россия могла сыграть «цивилизаторскую» роль. Такая точка зрения описывала Российскую империю как оправданное филантропическое начинание в отличие от других европейских империй, которые якобы были нелегитимными, принудительными и эксплуататорскими. Способность к чревовещанию была особенно важна в Азии, где, как оказалось, скрытым мотивом было не признание нерусских культур, а миссия по распространению русской культуры[1317].

Имперская идеология шла рука об руку с господствующими взглядами на культурную ассимиляцию, которая – по мере развития изучения истории России в XIX веке – стала рассматриваться интеллигенцией как повсеместный и центральный аспект ее прошлого. Этот мотив присутствовал в работах большинства крупных историков, но особенно ярко он проявлялся у тех, кто придерживался более популистских взглядов. Расширение России как сухопутной империи, обеспечивавшее легкость расселения славянских крестьян в присоединенных регионах, часто упоминалось как ключевое отличие российского колониализма от его западноевропейских аналогов. По мнению многих представителей российской элиты, возможности культурного взаимозаимствования делали Российскую империю более естественным, гуманным и, следовательно, оправданным начинанием по сравнению с заморскими империями Великобритании и Франции, ключевых соперников России в XIX веке. Таким образом, Российская империя могла быть представлена как нечто более благостное, чем империя: органичное развитие русского национального государства, в конечном счете с однородным населением[1318]. Хотя сторонники такого взгляда на историю России обычно не отрицали, что культурная ассимиляция была двусторонним процессом – русские менялись по мере приобретения новых культурных черт, привычек и даже крови (смешение рас и этнических групп обычно не вызывало у русских неприятия), – они почти всегда соглашались, что русификация была и должна была быть доминирующей тенденцией. Особенно в восточной и южной частях империи русская культура считалась превосходящей культуру коренных жителей и поэтому должна была преобладать при смешении народов. Нормативно ассимиляция означала русификацию[1319].

В то время как многие россияне воспринимали экспансию и колонизацию империи в положительном свете – как механизм, с помощью которого Россия утвердила свой национальный характер и идентичность, некоторые люди (как правило, этнографы) обращали внимание и сокрушались о том, что в результате были уничтожены народы и культуры меньшинств. Эта озабоченность была особенно заметна в Сибири, где коренное население было малочисленным, рассеянным и к концу XIX века, казалось, вымирало из-за свирепствующих болезней, изменений окружающей среды, кризисов с обеспечением средствами к существованию и бедности. Некоторые революционные изгнанники занялись этнографией и посвятили себя привлечению внимания общественности к этому кризису. Одним из них был Николай М. Ядринцев, который в своей книге «Сибирь как колония» (1882) отстаивал идею Сибири, свободной от российского государственного господства, и обвинял в грядущем вымирании некоторых сибирских народов различные последствия русской колонизации[1320]. Ядринцеву ответили более консервативные комментаторы, такие как М. А. Миропиев, который настаивал (с некоторой степенью обоснованности) на том, что его коллега неправильно определил процесс русификации – из-за близости коренных жителей к русским поселениям – как биологическое вымирание[1321]. Хотя культуры, возможно, и вымирали, говорили эти критики, это происходило не потому, что большое количество людей умирало от голода, а потому, что они постепенно превращались в русских, и этот процесс, по их мнению, был выгоден с экономической и культурной точки зрения («вымирание как выживание», по словам Юрия Слезкина)[1322].

Выдающийся этнограф XIX века Иван Николаевич Смирнов на основе лингвистических и культурных данных тщательно проследил этническую историю восточной России, чтобы зафиксировать постепенную ассимиляцию русско-христианской культуры несколькими финно-угорскими народами-анимистами – мордвой, черемисами (мари), вотяками (удмуртами) и пермяками (коми). В своих работах об этих народах Смирнов утверждал – в торжественном тоне, который невозможно не заметить, – что даже без прямого вмешательства царского государства язык, религия и обычаи русских (и даже их кровь) со временем были настолько глубоко усвоены малочисленными общинами в некоторых регионах, что наблюдатели могли бы принять ассимиляцию либо за отток населения, либо за биологическое вымирание этих народов.

Смирнов иногда пытался предсказать, сколько времени пройдет, прежде чем последний представитель того или иного финского народа станет русским, оставив о существовании племени лишь смутное воспоминание[1323]. Он мог бы не выглядеть столь зловещим в простом описании этого процесса, если бы не его роль в нашумевшем деле о мултанском человеческом жертвоприношении, в ходе которого стало очевидно, что Смирнов считал некоторые культуры коренных народов Среднего Поволжья следует уничтожить из-за их абсолютной дикости[1324].

Смирнов был одним из главных российских сторонников эволюционизма – доминирующей школы антропологической мысли в США и Великобритании. Хотя эволюционизм в некоторых отношениях был радикально более терпим к этническим различиям, чем предшествующие школы мысли, он также мог служить научной основой для оправдания или поощрения геноцида. Как показал Джордж Сток на примере британских ученых и уничтожения тасманийцев, некоторые эволюционистские этнографы и антропологи фактически стремились к уничтожению (по возможности путем ассимиляции, по необходимости – другими способами) народов и культур, которые они считали явно наименее развитыми и, следовательно, предназначенными для исчезновения[1325].

Благодаря распространению этнографических трудов, таких как работы Смирнова, российская читающая публика познакомилась с представлением о том, что этнические группы в России могут (и по праву должны) со временем исчезнуть в результате русификации. Русификация рассматривалась как проявление силы русской культуры, так что исчезновение соседних меньшинств могло быть источником удовлетворения. Если что-то мешало процессу ассимиляции, это могло стать предметом острой полемики. Именно так произошло с образовательным проектом известного православного миссионера-мирянина Николая Ильинского, который основал огромную сеть школ для инородцев с использованием родных языков и родных учителей (а не русского языка и русских учителей), чтобы ученики глубже понимали православную религию и оставались в лоне церкви. Как правило, даже в тех случаях, когда интеграция в русскую церковь проходила наиболее успешно, это приводило к укреплению некоторых нерусских идентичностей, которые в противном случае могли бы поддаться русификации. На фоне общественного резонанса на собрании русских аристократов, обсуждавших школы в Казанской губернии в 1911 году, один дворянин с ностальгией вспоминал времена агрессивной русификации: «В прежние времена русский народ был сильно организован, благодаря чему мы стерли с лица земли множество чужеземных народов [инородцев]. Они слились с русскими, оставив в истории только свои имена»[1326]. Это заявление было геноцидальной фантазией не потому, что исчезновение народов и культур было побочным продуктом проекта асимиляции, за который выступал оратор, а потому, что оратор явно считал это исчезновение желаемой целью и поводом для русификации. Более того, сами слова, которые он использовал – стереть народы с лица Земли, – говорят о готовности видеть достижение этой цели через насилие, так что меньшинства могут быть фактически истреблены, а не ассимилированы. Смешение понятий «культурный» и «биологический геноцид» наводит на мысль, что для некоторых русских, враждебно настроенных по отношению к этническим меньшинствам, между ними не было существенной разницы: и то и другое избавляло общество от группы, воспринимаемой как недостойная или доставляющая беспокойство[1327].

Подобный образ мышления существовал и в коридорах власти императорской России. Известно, что Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода Русской православной церкви с 1880 по 1905 год, воспитатель детей, а затем советник царя Александра III и известный сторонник политики принудительной русификации (с помощью религии и других средств), на вопрос о будущем российских евреев ответил: «Одна треть вымрет, одна выселится, одна треть бесследно растворится в окружающем населении»[1328]. Это заявление говорит о том, что Победоносцев предвидел гибель евреев без сочувствия или беспокойства, а, возможно, даже с удовлетворением. Если бы это предсказание исходило от другого человека, оно могло бы прозвучать с горечью, но любой, кто знал репутацию Победоносцева, уловил бы этот подтекст. Его волновало только то, чтобы Россия избавилась от наболевшего «еврейского вопроса»; он полагал, что он исчезнет только тогда, когда это сделают сами евреи. Эмиграция, ассимиляция и вымирание, по мнению Победоносцева, почти не различались, поскольку все они способствовали бы достижению этой цели. И хотя мы можем назвать это геноцидной фантазией, позиция Победоносцева делала ее больше, чем просто фантазией. Будучи одним из главных советников царя, особенно в вопросах, касающихся этнических меньшинств, он успешно отстаивал множество законодательных ограничений прав этих народов на отправление религиозных обрядов, публичное использование языка, участие в гражданской жизни, реализацию своих амбиций, а также на то, чтобы сводить концы с концами. Евреи столкнулись с большим количеством ограничений (многие из самых известных возникли во время правления Победоносцева), включая ограничение проживания в пределах черты оседлости и в определенных местах внутри нее, а также многочисленные ограничения на владение собственностью, экономическую деятельность и возможности получения образования. Историки евреев в России согласятся с тем, что его политика в значительной степени способствовала упадку евреев и еврейской культуры в Российской империи: многие евреи эмигрировали, некоторые перешли в другую веру, чтобы избежать ограничений, некоторые погибли во время погромов, которым, возможно, потворствовали представители правительства, а многие обеднели в результате дискриминационной политики. Такой набор действий, по определению Лемкина, должен был бы представлять собой геноцид, и, как сообщается, Лемкин включил случай евреев в царской России в свои исследования по геноциду в истории России[1329].