Павел Иванович Пестель был одним из главных участников конституционного, антисамодержавного восстания декабря 1825 года, возглавив так называемое Южное общество. В начале 1820-х годов, предвидя революцию или государственный переворот в России, Пестель написал проект будущего России под названием «Русская правда» с подзаголовком «Заповедная Государственная Грамота Великаго Народа Российскаго служащая Заветом для Усовершенствования Государственнаго Устройства России и Содержащая Верный Наказ как для Народа так и для Временнаго Верховнаго Правления»[1281]. Книга объемом около двухсот страниц распространялась в подполье среди сочувствующих, которые впоследствии приняли участие в восстании и стали известны истории как декабристы. Общеизвестно, что взгляды Пестеля были менее умеренными, чем у Северного общества. Если Северное общество в Петербурге допускало возможность конституционной монархии (которая из-за неудачного выбора времени к моменту фактического восстания 14 декабря оказалась всем, на что заговорщики могли рассчитывать), то Пестель был убежденным республиканцем, которого часто называют якобинцем в его стремлении к беспощадному принуждению и социалистом в его ви́дении национализации и перераспределения половины земель в России.

Программа, которую Пестель изложил в «Русской правде», содержала раздел о национальных меньшинствах России, в котором пропагандировалось жесткое и потенциально геноцидное отношение к российским евреям, и зловещим образом предвещала геноцидную кампанию по выселению народов Северо-Западного Кавказа 40 лет спустя. Хотя Пестель был военным офицером (как и большинство декабристов), его идеи отражали мотивы не строго военного характера и, по крайней мере, на 15 лет предшествовали эпохе, которую Холквист отождествляет с подъемом военной статистики. Первая и вторая главы книги Пестеля представляют собой, соответственно, географический обзор Российской империи и обзор ее народов, за каждым из которых следуют административные рекомендации для нового правительства. Один из недавних биографов Пестеля метко охарактеризовал этот раздел «Русской правды» как «в сущности, первое серьезное рассмотрение и предлагаемое решение проблемы национальностей в современной российской истории»[1282]. Вторая, практически лишенная статистической информации о группах населения, выражает общее настоятельное требование, чтобы «все племена были слиты в один народ»[1283]. Хотя это стремление было вдохновлено рационализмом эпохи Просвещения в применении к государственному строительству и, кажется, выражает в высшей степени инклюзивное, гражданское понимание политической нации, оказывается, что Пестель представлял себе процесс слияния не инклюзивным и не мирным, так же как в предусмотренной им политико-социальной системе потребуются насильственные действия против существующей автократии. В разделе, посвященном Кавказу, он утверждает, что воинственный характер некоторых народов региона сделал их бедными, непросвещенными и «полудикими», а значит, непригодными для существования в составе Российской империи.

Положение сего Края сопредельнаго Персии и Малой Азии могло бы доставить России самые значительнейшие Способы к Установлению деятельнейших и выгоднейших торговых Сношений с Южною Азиею и следовательно к обогащению Государства. Все же сие теряется совершенно от того только что Кавказские Народы суть столь же опасные и безпокойные Соседы сколь ненадежные и безполезные Союзники. Принимая к тому в Соображение что все Опыты доказали уже неоспоримым образом Невозможность склонить сии Народы к Спокойствию средствами Кроткими и Дружелюбными разрешается Временное Верьховное Правление:

1. Решительно покорить все Народы живущие и все Земли лежащия к северу от Границы имеющей быть протянутою между Россиею и Персиею а равно и Турциею; в том числе и Приморскую часть ныне Турции принадлежащую.

2. Разделить все Сии Кавказское Народы на два разряда: Мирные и Буйные. Первых оставить на их жилищах и дать им российское Правление и Устройство а Вторых Силою переселить во внутренность России раздробив их малыми количествами по всем русским Волостям и

3. Завезти в Кавказской Земле Русския селения и сим русским переселенцам роздать все Земли отнятыя у прежних буйных жителей дабы сим способом изгладить на Кавказе даже все признаки прежних (то есть теперешних) его обитателей и обратить сей Край в спокойную и благоустроенную область Русскую. Все подробности сего меропринятия предоставляются распоряжению Временнаго Верьховнаго Правления[1284][1285].

Поскольку неясно, действительно ли «мягкие и дружественные средства» применялись к этим народам до того, как они поняли, что русские пытаются завоевать их и их территорию (к моменту написания Пестелем книги война уже шла полным ходом), возникает вопрос, определил ли Пестель «природу» кавказских народов или просто их позицию по отношению к перспективе обретения субъектности в России.

В этом отрывке есть две поразительные особенности. Первая – это стремление Пестеля стереть память о присутствии этих людей на Кавказе – столь же тщательно, как это было сделано в 1860-х годах и в ходе этнических чисток XX века. Главное отличие от черкесских событий состоит в том, что Пестель хотел изгнать кавказцев вглубь России, а не за пределы империи, но достаточно очевидно, что после «проникновения» в Центральную Россию небольшими группами кавказские народы должны были полностью ассимилироваться (или даже вынуждены). Пестель подразумевает, что нужно стереть не просто их присутствие в одном месте, а само их существование как группы. В его плане эти идентичности и культуры (хотя он мог бы и не использовать слово «культура» для описания народов, которые он считал полудикими), попросту говоря, подлежат уничтожению. Поскольку Пестель предписывает уничтожить идентичность группы, не убивая при этом составляющих ее индивидов, он стремится к культурному геноциду. Но мы также можем предсказать, что если этот план будет реализован, то в результате его осуществления погибнут достаточно людей, чтобы считать это физическим геноцидом.

Второй поразительный факт: хотя Пестель считал некоторые кавказские народы военной угрозой для России и Россия уже находилась в состоянии войны с ними, его пропаганда этнических чисток «неблагонадежных» народов в приведенном выше отрывке проистекает не столько из соображений военной безопасности, сколько из его представления о том, что воинственные народы препятствуют обогащению Российского государства за счет торговли. (Многие декабристы были аналогичным образом озабочены повышением экологической производительности и эффективности России, и экономические аргументы сыграли свою роль в их настойчивом требовании отмены крепостного права – позиция, которая мотивировала их восстание не меньше, чем желание изменить политический строй России.) Эта идея противоречит представлению о том, что желание избавить Россию от определенных слоев населения возникло в первую очередь в рамках институтов и интересов вооруженных сил.

Примерно через 20 лет после трактата Пестеля другой экономический аргумент в пользу насильственного переселения народов появляется в докладе советника по экономическим вопросам Юлия А. Гагемейстера (или Хагемейстера, который в конце 1850-х годов стал директором канцелярии министерства), направленном в Министерство финансов России. Гагемейстер был командирован в Закавказье как минимум дважды, в 1835 и 1844 годах, чтобы изучить экономику региона и его роль в международной торговле, а также предложить реформы. Некоторые разделы отчетов, представленных им после последней поездки, носят этнографический характер, в них описываются общины региона, их экономическая деятельность и роль, причем количественные данные практически не используются. В одном из отчетов, «Основные промышленные силы Закавказья», экономист довольно подробно описал проблему искоренения кочевничества в регионе:

Надо признаться, однако, что кочеванье дотого обратилось здѣсь въ привычку, въ особенности у Мусульманъ живущихъ въ жаркихъ мѣстахъ края, притомъ оно такъ свойственно климату и гористому мѣстоположенію Закавказья и наконецъ столь соблазнительно для всѣхъ, что едвали предвидится возможность въ короткое время пріучить къ осѣдлости всѣхъ безъ изъятія туземцевъ. Между-тѣмъ, это крайне вредно уже по тому одному, что время перекочевки всегда есть время разбоевъ и воровства, въ особенности въ пограничныхъ мѣстахъ, гдѣ отыскать виновныхъ нѣтъ никакой возможности. Во всякомъ случаѣ, не льзя не пожелать по крайнеи-мѣрѣ того, чтобы, въ то время какъ стада, при наступающихъ жарахъ перегоняются изъ долинъ на горы, ихъ сопровождали одни только пастухи и чтобы въ тѣхъ низменныхъ мѣстахъ, гдѣ климатъ не слишкомъ нездоровъ, хозяева оставались и на лѣто въ зимнихъ своихъ обиталищахъ. Главнымъ условіемъ къ тому должно быть, чтобы кочевые жители не ограничивались единственно скотоводствомъ, но имѣли-бы свои пашни и сады. Въ краѣ существуютъ разительные примѣры, что страсть къ кочеванью происходитъ болѣе отъ народныхъ привычекъ и даже прихотей, чѣмъ отъ естественныхъ обстоятельствъ, которыя дѣлали-бы это неизбѣжнымъ и неотвратимымъ[1286].

Майкл Ходорковский[1287] утверждает, что российская антипатия к кочевничеству была давней традицией: превращение фронтирных степных земель в имперские пограничные территории между 1500 и 1800 годами было, по сути, переходом от пастбищ кочевников к сельскохозяйственным или промышленно полезным землям. Причины были как военными, так и экономическими:

Хотя в XVIII веке растущая военная, экономическая и политическая мощь России позволила существенно снизить риск набегов, необходимость превращать пастбища в сельскохозяйственные колонии и промышленные предприятия привела к продолжению курса на конфронтацию с соседями. Вне зависимости от того, какая задача стояла во главе угла – прекратить набеги кочевников или заселить и распахать новые земли, – опыт, накопленный российским правительством, диктовал один и тот же вывод: кочевой образ жизни должен исчезнуть[1288].

Хотя Ходорковский считает, что этот проект был в основном завершен в XVIII веке, Россия, конечно, приобрела новые кочевые популяции в ходе более поздних завоеваний. Просвещение теперь предлагало квазинаучные причины для стигматизации неземледельческого населения: кочевников считали в корне нецивилизованными, а потому малозначимыми и малоценными, и ожидалось, что в конце концов они либо подчинятся движению человеческого прогресса, осев (приверженцы просветительской мысли обычно считали их способными на это), либо, по крайней мере, уберутся с его пути. Учитывая контекст западных вызовов российской экспансии и заботы о военной безопасности и экономическом развитии, нетрудно понять, как российские правители в XIX веке могли проявить нетерпение и разочарование медленным процессом расселения кочевников и захотеть просто изгнать их[1289].

Помимо заботы об экономическом развитии империи, негативное отношение к нехристианским религиям также сыграло свою роль в предложениях Гагемейстера и Пестеля об изгнании населения. В своем докладе о Закавказье Гагемейстер упоминает:

Что касается до Христiанъ, то между ними вообще нѣтъ вовсе кочующихъ, хотя они живутъ перемѣшанные съ Мусульманами…Слѣдовательно, хотя по мѣстоположенiю Закавказскаго-Края, кочеванье вообще соотвѣтствуетъ климату и другимъ физическимъ условiямъ, но оно отнюдъ не есть необходимость для всѣхъ кочующихъ теперь народовъ, и потому во многихъ мѣстахь можеть быть отмѣнено. Больше всѣхъ Татары сохранили привычки своихъ предковъ, перешеднихъ изъ Средней Азiи: они и выбрали себѣ преимущественно мѣста пастбищныя, оставивъ первобытнымъ обитателямъ края земли способныя къ воздѣлыванiю и осѣдлому хозяйству[1290].

Гагемейстер упоминает христианское население якобы для того, чтобы доказать, что оседлое земледелие возможно в Закавказье и приведет к большей производительности, но поскольку его заявления также подразумевают, что мусульмане стоят ниже христиан на лестнице цивилизации (помимо того, что они описываются как иммигранты в регион, а не коренные жители), эта информация, похоже, предназначена для заверения его начальства в Санкт-Петербурге и Тифлисе (административном центре Кавказа и Закавказья) в том, что он предписывает изгнать из империи только мусульман. Таким образом, российские власти могли быть довольны тем, что изгнание курдов и «татар», ведущее к их переподчинению христианам, экономически и культурно оправданно и принесет империи как экономические, так и культурные выгоды. Таким образом, можно предположить, что, выступая за изгнание, Гагемейстер был еще менее мотивирован военными целями, чем Пестель. Он писал даже не о зоне боевых действий, а о регионе к югу от нее, и мусульмане, о которых идет речь, были не теми общинами, за рассеяние которых Пестель выступал ранее, хотя Гагемейстер вполне мог быть вдохновлен общей идеей, что мусульманам не место на Кавказе.

В «Русской правде» советы Пестеля предполагаемому революционному правительству по обращению с еврейским населением России, которое в 1820-х годах мало кто мог представить в качестве военной угрозы, также выглядят как рецепт геноцида. Как и в размышлениях Гагемейстера, экономика и религия играют здесь большую роль в качестве мотивов. Как и многие имперские чиновники той эпохи, Пестель считал, что евреи представляют угрозу для социального и политического строя России из-за их враждебности к христианам (проистекающей из их солидарности и убежденности в своем превосходстве) и контроля над торговлей в некоторых регионах в ущерб возможным конкурентам и крестьянам-должникам. «Прежнее правительство даровало им много отличных прав и преимуществ, усиливающих зло, которое они делают», – утверждал Пестель, в результате чего «Евреи составляют в Государстве так сказать свое особенное совсем отдельное Государство и притом ныне в России пользуются большими правами нежели сами Християне»[1291].

Пестель намечает два возможных решения по исправлению положения евреев, чтобы сделать их менее вредными для России. Первое – это неясно описанное собрание еврейской элиты, призывающее ее выработать меры, чтобы

прежнее правительство даровало имъ много отличныхъ правъ и преимуществъ, усиливающихъ зло, которое они дѣлаютъ… Евреи составляютъ въ Государствѣ, такъ сказать, свое особенное, совсемъ отдѣльное Государство и притомъ нынѣ въ Россіи пользуются большими правами, нежели сами Христіане… Надлежитъ поэтому распорядить, дабы вышеизъясненное зло прекращено было и такимъ порядкомъ замѣнено, который бы соотвѣтствовалъ въ полной мѣрѣ общимъ Кореннымъ правиламъ, имѣющимъ служить основаніемъ политическому зданію Россійскаго Государства. Ежели Россія не выгоняетъ Евреевъ, то тѣмъ болѣе не должны они ставить себя въ неприязненное отношеніе къ Христіанамъ… Россійское правительство хотя и оказываетъ всякому человѣку защиту и Милость, но однакоже прежде всего помышлять обязано о томъ, чтобы никто не могъ противиться Государственному Порядку, частному и общественному Благоденствію[1292].

Второе возможное решение, как предупреждали, было изгнание евреев – или, как попытался выразиться Пестель, «состоит в содействии Евреям к Учреждению особеннаго отдельнаго Государства, в какой либо части Малой Азии. Для сего нужно назначить Сборный пункт для Еврейскаго Народа и дать несколько войска им в подкрепление». Когда из России и Польши собрались бы более 2 миллионов евреев, Пестель представлял себе так:

Таковому числу Людей ищущих отечество не трудно будет преодолеть все Препоны какия Турки могут им Противупоставить и пройдя всю Европейскую Турцию перейти в Азиятскую и там заняв достаточныя места и Земли устроить особенное Еврейское Государство. Но так как сие исполинское предприятие требует особенных обстоятельств и истинно-генияльной предприимчивости то и не может быть оно поставлено в непременную обязанность Временному Верьховному Правлению и здесь упоминается только для того об нем чтобы намеку представить на все то что можно бы было сделать…[1293]

В свете истории XX века нетрудно увидеть потенциал серьезного, широкомасштабного насилия. И хотя может показаться, что это ви́дение опередило свое время на столетие (особенно если принять утверждения Холквиста), в действительности, как представлял Пестель, вероятность его реализации была невелика.

Контекст предложений Пестеля и Гагемайстера был в целом военным: Пестель планировал военный переворот, а Гагемайстер был озабочен развитием региона, все еще находящегося под властью военных. Однако мотивы, выраженные в этих текстах, были не военными, а экономическими и культурными, отражающими не только те виды программного, утопического социального планирования, которыми государства начали заниматься в эпоху Просвещения и без которых никогда не возникла бы необходимость в столь категоричном и продуманном перемещении населения, но и давние предрассудки в отношении определенных религиозных групп[1294]. Более того, аргументы Пестеля и Гагемейстера в пользу изгнания выглядят совершенно не связанными с количественно-статистическими данными или рассуждениями. Более вероятным кажется, что, вопреки утверждениям Холквиста, этнические стереотипы, уже существовавшие в достатистическую эпоху, были вполне достаточны для вдохновения протогеноцидных амбиций и что в той мере, в какой статистические знания могли использоваться для поддержки этих стереотипов и этих амбиций, они обеспечивали не более чем видимость научного авторитета. Можно взглянуть на этнографическую или туристическую литературу конца XVIII века, чтобы понять, что связывать приписывание качественных черт определенным «элементам» населения с использованием статистики неточно; описание этнических субпопуляций как представляющих качественные типы было продуктом более ранних качественных, а не более поздних количественных исследований[1295]. На самом деле многие обобщения о природе мусульман и евреев и их удаленности от Европы имели средневековые корни. Даже без серьезных попыток научно-статистического подтверждения эти предрассудки в контексте новых амбиций Российского государства могут быть использованы в качестве оснований для исключения или уничтожения этих групп. Заявление Гагемайстера о курдах говорит о том, что, по его мнению, для оправдания высылки должны были присутствовать оба фактора – стремление государства к улучшению экономического развития и предполагаемая культурная неполноценность группы или ее «чуждость».