Одним из наиболее распространенных методов геноцида является насильственное физическое перемещение народов. Зачастую такие переселения, призванные избавить одну этнически определенную общину от присутствия другой, в корне угрожают моральному, культурному и физическому благополучию перемещенной группы. «Даже если принудительная депортация не является геноцидом по своим намерениям, – пишет Норман Наймарк, – она часто геноцидна по своим последствиям»[1266]. Людей убивают, когда они отказываются покинуть свои дома и родные места; тех, кто отвечает за их транспортировку в большом количестве к новому месту назначения, обычно мало заботит их благополучие. Голод, болезни, холод и антисанитария могут унести значительное число жизней. В редких случаях принудительное переселение не предпринято таким образом, чтобы массовая гибель не была неизбежной, и даже такой случай, скорее всего, будет крайне разрушительным в культурном и моральном плане.

Депортациям и репрессиям против определенных групп населения сталинского периода уделялось значительное внимание[1267]. Однако аналогичным действиям, совершенным царским/имперским государством, внимания уделялось гораздо меньше. Такие ученые, как Питер Гатрелл и Эрик Лор, недавно опубликовали новаторские работы о поведении царского государства, армии и общества во время Первой мировой войны, когда основные группы населения в западной зоне военных действий, такие как поляки, евреи и немцы, заклейменные как «ненадежные», подверглись насилию, экспроприации имущества и принудительному рассеянию[1268]. Несмотря на соглашение о том, что Первая мировая война послужила контекстом, в котором подобные систематические манипуляции с населением стали в России привычными, представляется, что новые способы манипулирования подданными были опробованы в имперских пограничных районах, по крайней мере, несколькими десятилетиями ранее. Наиболее ярким примером является масштабное изгнание и массовое уничтожение коренных горских народов с Северо-Западного Кавказа в начале 1860-х годов, о чем я расскажу ниже.

Конечно, российская имперская экспансия уже веками несла насилие и смерть пограничным народам во время завоеваний, в частности в районах восточных и южных (то есть азиатских) завоеваний, начиная с 1552 года, с «Собирания земель Золотой Орды» Ивана Грозного – завоевания ханств-преемников монголо-татарской империи, державших Россию в зависимости с XIII по XV век. Свергнув за короткий срок мусульманские Казанское, Астраханское и Сибирское ханства и присоединив их земли и народы непосредственно к Московии, Россия стремилась свести старые счеты, а также начать христианизирующую и цивилизаторскую миссию в Евразии. Эти кампании, в ходе которых сотни и тысячи потенциальных сопротивленцев были убиты, порабощены, кооптированы и обращены в христианство российскими армиями и духовенством, открыли России путь на восток через Поволжье, Урал и Сибирь, а затем (после запоздалого свержения Крымского ханства в 1783 году) на юг, к Каспийскому и Черному морям, – процесс, втянувший Россию в длинную череду войн с Персидской и Османской империями в XVIII и XIX веках[1269].

К XIX веку Россия стала центром того, что Михаил Гейер и Чарльз Брайт назвали «евразийской зоной насилия, очаги которой находились в Афганистане, Закавказье и на Кавказе и простирались на запад, на Ближний Восток и в Юго-Восточную Европу, где она становилась очагом крупных европейских войн»[1270]. Затяжная война XIX века на Кавказе, которая, по мнению большинства, началась в 1801 году и закончилась только в 1864 году, велась в основном для того, чтобы закрепить территориальные успехи, которых Россия добилась в Закавказье за счет Персидской и Османской империй в период между началом протектората Грузии (1783) и заключением Туркманчайского (1828) и Адрианопольского (1829) договоров. Чем больше русские вкладывали в завоевание каждого куска закавказской территории, тем ожесточеннее они боролись за установление контроля над горным севером, соединявшим эти завоевания с собственно Россией; но чем ближе были их аннексии к горным народам, тем сильнее последние сопротивлялись завоеванию. Главным вызовом для русских стало движение мюридов – объединение мусульманских племен Восточного Кавказа (чеченцев, аварцев, лезгин, дагестанцев и других), которые в 1829 году объявили священную войну (газават) России. Самым известным лидером движения был харизматичный шейх Шамиль, который захватил власть в 1834 году и продержался 25 лет до своего пленения русскими в 1859 году[1271].

Народы северо-западной, причерноморской стороны Кавказа (черкесы, кабардинцы, адыги, ногайцы и другие[1272], были несколько менее организованы в своем сопротивлении России, но начиная с 1830-х годов они стали получать поддержку и поощрение от тайных агентов Великобритании, соперника России в «большой игре» за господство в этой евразийской зоне[1273]. Эта ситуация сохранилась до Крымской войны (1853–1855), в которой Великобритания и Франция вступили в союз с османами, чтобы сдержать российскую экспансию. Что еще хуже для России, во время войны Шамиль обратился к англичанам и французам с предложением объединить усилия в борьбе с Русью. Хотя европейцы отклонили это предложение, а русская армия в конце концов захватила Шамиля после войны, военно-морское поражение под Севастополем и последовавший за ним Парижский договор (1856) стали катастрофой для России, заморозив ее давние амбиции по контролю над Черным морем и подорвав престиж, которым она пользовалась в Европе со времен поражения Наполеона.

Хотя историки часто называют Россию после 1855 года «хромой уткой» (в этой книге Марк Левен называет ее «отступающей империей»), на самом деле империя – хотя и униженная – продолжала развиваться и расти. Сразу после пленения Шамиля и усмирения его сторонников царская армия отправилась на северо-западный Кавказ, народы которого не присоединились к движению мюридов и не прекратили сопротивления в 1859 году. Цель – очистить всю территорию от горских племен, чтобы они и впредь не использовались англичанами для дестабилизации обстановки, нелояльных горцев заменили казаками и русскими поселенцами. Жестокий последний этап долгой войны России за Кавказ был разыгран в ускоренном темпе, являясь выражением мести России не только горским народам, но и, в некотором смысле, Европе за ее попытки подрезать России крылья в Азии и снисходительное пренебрежение к претензиям России на роль европейской державы. План изгнания обсуждался еще до 1859 года, был осуществлен в 1860–1864 годах[1274].

Северо-Западный Кавказ был очищен практически от всего коренного населения: по оценкам историков, в этот период до 700 000 черкесов, ногайцев, кабардинцев, адыгейцев и других эмигрировали в Османскую империю либо «добровольно» (в основном из-за страха и при сильном содействии России), либо были вытеснены, и еще от полумиллиона до 1,5 миллиона человек были убиты или погибли в ходе репрессий, включая женщин, детей и целые общины, которые никогда не сопротивлялись русскому наступлению[1275].

Как только черкесы ушли, русская армия двинулась на восток, на границу с Персией, чтобы начать завоевание Туркестана (Средней Азии), – поэтапный процесс, который занял следующие 20 лет. По многим оценкам, самым кровавым этапом была борьба с туркменскими кочевниками к востоку от Каспийского моря с 1879 по 1881 год. После унизительной неудачной попытки захватить крепость Геок-Тепе в 1879 году, русские вернулись под командованием генерала Михаила Скобелева 12 января 1881 года и, даже захватив крепость, продолжили резню, убив около 14 000 человек, большинство из которых были либо гражданскими лицами, находившимися в крепости, либо солдатами, бегущими сдаваться в плен[1276]. Возможно, важно, что двухлетний эпизод с Геок-Тепе начался после другого дипломатического фиаско – Берлинского договора (1878), который, по мнению Гейера и Брайта, продолжил начатую Парижем (1856) траекторию вмешательства Западной Европы в то, что Россия считала своими личными делами на границах с Азией[1277]. Возможно, в роли дипломатического унижения со стороны Европы в провоцировании самых драматических зверств против пограничных народов в эти годы есть своя закономерность.

Альтернативное объяснение выдвинул Питер Холквист, утверждавший, что черкесская кампания – а значит, и предвосхищенная ею государственная жестокость в отношении многих российских и советских подданных в XX веке – стала результатом внедрения современного научного мировоззрения в российский военный истеблишмент. По мнению Холквиста, высылки и истребления отражали заинтересованность царской армии в стратегической важности определенных групп населения в империи (которую он называет «политикой народонаселения»), и далее он утверждает, что такие действия могли быть впервые задуманы только с развитием особого способа познания и осмысления империи – «статистики народонаселения», – в котором военные играли ведущую роль. «Идея извлечения “элементов” населения впервые стала концептуально и практически возможной, – пишет Холквист, – только с ростом озабоченности в XIX веке областью, называемой “социальной”, и с появлением технологий для измерения и воздействия на эту область. Возникновение военной статистики в России и во всей Европе стало важнейшим звеном в этом более общем процессе»[1278]. К 1860-м годам новое научное мышление достигло зрелости и стало оперативным. «Хотя Российская империя и раньше практиковала “демографическую войну”, – утверждает Холквист, – современники считали широту и систематичность [черкесской] кампании новым шагом вперед». Эти меры были направлены на то, писал один из участников, чтобы подчинить Кавказ «с таким окончательным результатом, какого еще никогда не было»[1279]. Ясность намерений, точность и тщательность исполнения, которые Холквист фиксирует в этом эпизоде, – это те же черты, которые можно было бы подчеркнуть, назвав это событие случаем геноцида по определению Лемкина (хотя Холквист избегает использовать это слово, говоря вместо него об «истреблении»).

Имеет смысл подчеркнуть роль военных институтов в истории физического геноцида (независимо от того, называть его так или нет). Практически, по определению, насильственные перемещения населения и тому подобные действия могут осуществляться только мощными структурами, такими как полицейские бригады или армии. Военные ситуации могут стать благодатной почвой для этнических чисток, поскольку они отвлекают внимание возможных противников, включая международное общественное мнение; война также может дать государствам и политикам предлоги государственной безопасности и причины для приостановки действия обычных законов, защищающих подданных или граждан, и мобилизует людей на совершение военного насилия, которое может органично сочетаться с вневоенным геноцидным насилием[1280]. И действительно, царская военная система, сыграв важную роль в долгой истории государственного принуждения этнических меньшинств, со временем стала более совершенной и систематичной в этом деле, как показано в работах Лора и Гатрелла о Первой мировой войне.

Но объяснение Холквиста не дает удовлетворительного объяснения концептуальному возникновению геноциидальных импульсов. Он переоценивает роль чисто военных институтов и проблем, полагая, что имперско-социальное ви́дение, которое реализовывала армия, было полностью сформировано в самой армии. И хотя модернистское объяснение возникновения этнических чисток выглядит привлекательным, Холквист делает слишком большой акцент на статистике как современной форме знания, предположительно, ответственной за это ви́дение, не предоставляя никаких убедительных доказательств ее роли в официальных взглядах на меньшинства и решениях об их изгнании или истреблении. Слабые места в изложении Холквиста раскрываются в двух источниках первой половины XIX века, которые я рассматриваю ниже. Оба они пропагандировали геноцидные проекты в российских пограничных районах задолго до того, как, по мнению Холквиста, такие идеи стали возможны, и вне тех условий, которые, как он говорит, были определяющими.