Дом построили, каких в порту тогда не было. Трёхэтажный, под высокой железной крышей, с большими окнами. По утрам они первыми загорались от солнца, медленно встающего над океаном.

Две зимы и два лета прошло, пока Эрнесто привёз сюда свою мать, провёл её по пустым ещё коридорам и классам, открывая перед нею некрашеные двери. В школе были залы для отдыха и для игр.

— Ты стал строителем, Эрнесто, — заметила мать. — А ведь ты художник!

— Я не забыл, мама. Если бы я мог рассказать…

Но об этом он не мог рассказать даже ей. Не потому, что не хотел. А потому, что о картинах невозможно рассказать, как о музыке. Их показывают… Показывать пока было нечего, кроме пустых стен.

И только для него они не были пустыми. На одной стене он видел, каким был порт сто лет назад. Ни верфей, ни заводов, ни пароходов… Лодчонки на воде, да на берегу раздельщицы рыбы в косынках и клеёнчатых фартуках. А рядом согнутые старики в панамах тянут к сходням корабль, свернувший паруса. Перекинутые через плечи канаты врезались в тело. Он видел и зелёные пятна воды, и тёмные руки, и лошадь, впряжённую в тяжи вместе с людьми… Солнца было мало, и только лошадь полыхала рыжим огнём среди серых людских фигур, занятых лошадиной работой. Да белобородый старик впереди всех шёл с таким упорством, точно был сильнее лошади и сильней корабля… Белая как снег борода его постепенно притянет к себе все взгляды…

А на другой стене он напишет прощание. У моря есть своё постоянство в том, что оно непостоянно. Бывало раньше и будет ещё, что, покинув утром порт, рыбаки никогда не вернутся.

Где-то поджидает их последняя буря. А они вяжут канаты, крепят паруса, взобравшись на мачты по верёвочным лестницам, на которых их босые ножищи стоят прочно, как на земле. И привычная работа отвлекает от тревожных мыслей о буре и готовит парусник к встрече с ней.

А жёны моряков повыше поднимают детей в своих руках, потому что, хотя это и обычное утро, и обычный выход в океан, и обычная работа, всё, может быть, делается в последний раз. Это прощанье. Без слёз. Мужественное и простое. Каждый день — прощанье. Так он и назовёт своё панно.

В школе было десять классов, и в каждом он распишет по одной, самой большой стене. Что будет на них? Жизнь. Это он знал. Но картины ещё пока были как сны. Изменчивы и неуловимы. Чтобы выбрать и написать лучшие, потребуются годы… Ну что ж… Он расскажет детям, как жили их деды, как живут отцы, а они скорее поймут тогда, как жить им самим.

Каждый день их деды и отцы работали от восхода до заката солнца, всё светлое время, и не могли посмотреть на себя со стороны. Им и в голову не приходило, до чего они могучи и красивы. Пусть это увидят дети в его картинах. И придёт к ним главное — чувство, что работающий человек — творец, а значит, и хозяин жизни. А вместе с этим чувством — радость и вера не в случай, не в бога, а в себя.

Нет, ничего нельзя рассказать, потому что нужны краски. Яркие, как краски самой жизни, чтобы передать и эту веру и радость.

Десять белых стен… Теперь он наконец-то может начать.