Отблески огней лежали на тёмной воде пятнышками апельсиновой кожуры, как и вчера. Перестали скрипеть и лязгать цепи, на которых в трюмы кораблей опускали тяжёлые ящики. Вернулись рыбачьи лодки к причалам. Грохоча по булыжнику, уехали в город повозки. Торговцы увезли рыбу, чтобы разложить её завтра на прилавках своих магазинов.

В порт пришёл ещё один вечер. Настал тот самый час, когда усталые рыбаки и грузчики привычно тянулись к кантине дядюшки Валенсио — отдохнуть за стаканчиком и поболтать с друзьями. Они шли сюда охотней, чем в церковь. Это были их святые минуты…

Вот рыбак торопливо подошёл к кантине и уже протянул руку к двери, но за спиной раздался пронзительный свист. Он оглянулся и увидел, что на парапете набережной длинной шеренгой сидели люди. Свистел ему Селестино, а теперь ещё подзывал к себе рукой. В чём дело?

Оказывается, нельзя идти в кантину! Вот так раз! Грузчики объявили бойкот Валенсио за то, что он не хочет перебраться в другое место, а это уступить под школу. Какую школу? Художник Эрнесто хочет построить школу в порту. Бесплатную! Ну и ну!

Каждый новенький начинал с Селестино перебранку, пока ему втолковывали всё это. Иные и слушать не хотели про школу, но и спорить с Селестино было рискованно. Вокруг него сидели самые сильные молодые грузчики, которых в порту звали женихами. «Женихи» могли живо проучить любого, только поспорь. Они не тратили слишком много слов на уговоры. Садись, и всё.

После отчаянной перебранки самые рассерженные, охрипнув и намахавшись руками, садились и ждали. Было интересно посмотреть, как поведут себя другие. Было обидно думать, что кто-то прорвётся, наплевав на этот бойкот, а ты останешься сегодня без стаканчика. Нет, уж лучше подождать. Цепочка людей на парапете росла.

А каждому новенькому казалось, что вся эта цепочка заодно, и уже всё меньше спорили, а больше расспрашивали о школе, и к угрозам «женихов», обещавших наказать любого, кто переступит порог кантины, прибавлялся азарт борьбы. Кто кого? Людям хотелось помочь художнику, потому что школу-то он собирался построить для их же детей, хотя вся затея и казалась чудаческой…

Однако только о ней и говорили теперь в порту.

Каждый вечер «женихи» приходили на пост. У кантины собиралась толпа.

Дядюшка Валенсио стоял в дверях, скрестив руки на груди, и потешался:

— Я-то проживу без вас! А вот проживёте ли вы без стаканчика?

Иногда он выносил стаканчик вина и, смакуя, пил на глазах у всех. «Женихи» не растерялись. Для тех, на кого это действовало очень сильно, они принесли несколько бутылок вина из лавки, и теперь распивали его назло Валенсио под открытым небом. Тогда взбешённый кантинеро позвал полицию.

Полицейский приехал на велосипеде. Дядюшка Валенсио показывал пальцем на Селестино и твёрдил:

— Это он! Он не пускает никого в мою кантину!

— Неправда, — отвечал, смеясь, Селестино. — Спросите у всех сами, сеньор. Эй! Разве я держу кого-нибудь за хвост? Кто-нибудь слышал от меня угрозы? Ну вот, видите, сеньор? Кантинеро выдумывает. Кто хочет выпить стаканчик у дядюшки Валенсио? Заходите!

Но он говорил это таким голосом, что никто не двигался с места. Селестино торжествовал:

— Они сами не идут, видите?

И улыбался, сверкая зубами, крепкими, как клыки хорошей сторожевой собаки.

Полицейский удивился:

— В самом деле, не хотят. Хм! А что случилось?

— Это всё художник! — заорал Валенсио. — Тот… этот… Эрнесто Фернандес! Он хочет купить у меня кантину, а меня разорить! Жулик! Бандит! Проверьте, сеньор, откуда у него деньги?

— Это надо узнать, — сказал полицейский строго.

— Да, да, сеньор. Узнайте! — Валенсио с силой топнул ногой по своей земле. — Я не продам кантину никому! До самой смерти!

— Эй! — крикнул полицейский. — Спешите выпить стаканчик, пока дядюшка Валенсио не умер! Заходите, а я посмотрю, чтобы вам не мешали. Вы что, не верите, что полиция защитит вас? Ну?

Несколько рыбаков соблазнилось приглашением и защитой полиции и потопало к кантине. Тогда Селестино с «женихами» запел песню. Это была просто весёлая песня, её подхватили все сидевшие на парапете, а те, кто шагал к кантине, сразу почувствовали себя неловко, как оторванные от других люди, и вернулись или, чертыхаясь, побрели домой.

Полицейский сам выпил стаканчик и уехал на велосипеде, а кантинеро Валенсио плаксиво кричал ему вслед:

— Вот что они делают!

Рыбаки и грузчики смеялись. Что они делали? Они только пели песню. Все вместе.

И не знали они, как рассердится полицейский комиссар, когда услышит об этом. В порту явно творился беспорядок. Но кого было винить? Никто никому не угрожал, никто не дрался. Пели песню, и всё. Но комиссар был хитрым чиновником. Он вызвал к себе Эрнесто и сказал:

— Вы мешаете коммерции кантинеро Валенсио, сеньор.

— Нет! — возразил Эрнесто.

— Да! — повторил комиссар, низко наклонив плешивую голову и стуча кулаком о барьер, которым полицейская комната была разгорожена на маленькую клеть и большую, как загон для скота.

— Но почему же — я мешаю? — спросил Эрнесто.

Щуплый полицейский комиссар ехидно оглядел его прищуренными глазками, как близорукий.

— Вы же интеллигентный человек, сеньор, — сказал он, — вам легко понять… Кантинеро Валенсио терпит убытки, поскольку люди перестали ходить к нему… Люди перестали ходить к нему, поскольку их просит об этом Селестино… Селестино просит их об этом, поскольку хочет помочь вам купить участок Валенсио. Не правда ли? Это противозаконно, как всякое вымогательство. Я решил оштрафовать вас за противозаконные действия. — И комиссар вручил Эрнесто листок.

— Такой большой штраф? — возмутился Эрнесто.

— Я надеюсь, что теперь всё станет на своё место, сеньор, — сказал комиссар. — А мы вам поможем… С сегодняшнего вечера Селестино со своими друзьями будет работать за рекой. Несколько ночей. Туда подан американский пароход для разгрузки. Он доставил оборудование новому заводу… Это большая работа. Вам некого будет попросить о помощи… У кантины некому будет дежурить… Кантинеро Валенсио перестанет терпеть убытки… И все претензии к вам отпадут, потому что жизнь в порту опять пойдёт так, как угодно господу богу.

Эрнесто, сидевший на шатком стуле за барьером, грустно улыбнулся. Видно, господь бог не хотел добрых дел. Может быть, Валенсио подкупил его щедрыми жертвами местной церквушке? А заботливого полицейского комиссара бутылочками доброго вина с гор Мендоссы, по склонам которых расползлись виноградники? И стоит ли работать до боли в плечах, расписывая потолки и стены, чтобы платить штрафы этому хитрецу в мундире?

— Я советую вам отказаться от вашей затеи, — сказал комиссар.

Может быть, и правда, это одно чудачество?

Так думал Эрнесто и не знал, что по ночным улицам, припадая на больную ногу, бегал горбатый Бартоломе и звонил в колокольчик.

Дзинь-дзинь! — повторяя колокольчик. — Дзинь-дзинь!

Он не умел ничего другого, но сейчас звал детей не за сахарной кукурузой. Дети и женщины выходили из дворов на его тревожный голос, а Фелипа объясняла им, что Селестино с друзьями отослали за реку и никто, кроме них самих, не спасёт школы… Да, школы ещё не было, но её уже надо было спасать… И матери посылали своих мальчишек и девчонок, а то и сами шли вместе с ними, если не очень боялись гнева отцов, соскучившихся по стаканчику и весёлой компании…

Когда Эрнесто подошёл к кантине, он увидел, что на мостовой перед ней сидели дети. От реки и до самых дверей. Они сидели плечом к плечу прямо на булыжнике. Их было так много, точно вся черноголовая маленькая Аргентина пришла сюда. Эрнесто и не думал, что в порту столько детей! Среди них сидела Фелипа.

Полицейский, который подъехал к кантине на своём велосипеде, тоже удивился. Он стоял и молчал. Молча сидели дети. Женщины столпились в стороне. А поодаль топтались хмурые рыбаки… Валенсио кричал им:

— Вы что, не можете сладить со своими сопляками? Идите! Идите! Я угощаю всех бесплатно!

— Попробуйте только подойти! — закричала Фелипа. — Разве никто из вас не хотел в детстве учиться? Пьяницы! Забулдыги!

Но она напрасно их ругала, потому что никто не сдвинулся с места, а один из рыбаков даже крикнул Валенсио:

— Заткнись, горилла!

Фелипа приходила сюда с детьми и в другие вечера. Закинув за плечи клочки сети с рыбинами, люди молча шли мимо кантины. Тускло поблёскивала чешуя на их залатанных куртках под уличными фонарями.

Дядюшка Валенсио посадил у кантины, на улице, гитариста, но и он не помог. Торговля замерла. Вино скисало в бочках, и старые завсегдатаи кантины смеялись, что, наверно, очень оно дешёвое, раз так быстро скисает. Сам Валенсио с горя перестал бриться, оброс рыжей бородой и ещё больше сделался похожим на обезьяну.

Через три месяца он, плача, подписал контракт о продаже кантины и пустыря художнику Эрнесто Фернандесу. Кантину сломали в один день. Это ведь, по существу, был деревянный сарай. Он рухнул, и над ним недолго повисело облачко пыли, пахнущее вином. А потом на пустырь привезли кирпич.