О законе и беззаконии. О связи закона и свободы, о том, что беззаконие для тирана заканчивается в исторических масштабах плахой, а в частных – убийством или пожаром, Пушкин написал еще в ранней политической оде «Вольность» (1817):

 Владыки! вам венец и трон Дает Закон – а не природа;Стоите выше вы народа,Но вечный выше вас Закон.И горе, горе племенам,Где дремлет он неосторожно, Где иль народу, иль царям Законом властвовать возможно! (I, 195)  

В «Вольности» же заложена мысль и о пренебрежении законом – в первую очередь со стороны власть имущих. Именно эта мысль станет движущей силой сюжета «Дубровского»:

 Увы! куда ни брошу взор —Везде бичи, везде железы,Законов гибельный позор,Неволи немощные слезы;Везде неправедная Власть В сгущенной мгле предрассуждений Воссела – Рабства грозный Гений И Славы роковая страсть. (I, 194–195)  

К теме преступления, внешней мотивацией которого служит бедность, Пушкин впервые обратился в поэме «Братья-разбойники» (1822): ее герои, став разбойниками от крайней бедности, сошлись в пеструю шайку – «страшное семейство», узы которого – «опасность, кровь, разврат, обман»:

 Меж ними зрится и беглец С брегов воинственного Дона,И в черных локонах еврей,И дикие сыны степей,Калмык, башкирец безобразный,И рыжий финн, и с ленью праздной Везде кочующий цыган! (III, 117)  

Все они «живут без власти, без закона», они не знают ни любви, ни милосердия, для них убийство не преступление, а отчаянное дело. Это сообщество людей, живущих вне закона – и Божьего, и человеческого:

 Тот их, кто с каменной душой Прошел все степени злодейства;Кто режет хладною рукой Вдовицу с бедной сиротой,Кому смешно детей стенанье, Кто не прощает, не щадит, Кого убийство веселит, Как юношу любви свиданье. (III, 117)  

История в «Братьях-разбойниках» не дань романтической традиции, в основу ее лег реальный случай, о чем Пушкин писал П. А. Вяземскому[19] 11 ноября 1823 года: «Вот тебе и “Разбойники”. Истинное происшествие подало мне повод написать этот отрывок. В 1820 году, в бытность мою в Екатеринославе, два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись. Их отдых на островке, потопление одного из стражей мною не выдуманы» (IX, 121).

Та же внешняя мотивация человека, оставшегося без средств к существованию, сохраняется и в романе «Дубровский», равно как и то, что в основу его Пушкин также заложил реальный случай.

Предыстория. Первая глава «Дубровского» датирована 21 октября 1832 года, последняя глава – 6 февраля 1833 года. Роман оставался безымянным и получил название лишь при первой публикации в 1841 году благодаря публикаторам – В. А. Жуковскому, П. А. Плетневу и П. А. Вяземскому.

В основу сюжета легло следующее происшествие. В конце сентября 1832 года Пушкин гостил у своего друга П. В. Нащокина[20], и тот рассказал ему историю мелкопоместного белорусского дворянина Павла Островского, доведенного до нищеты и разорения соседом-помещиком – богачом и самодуром. Нащокин, видевший Островского вживе, рассказывал о нем так: «Островский проказничал долго, лет пять-шесть: или его преследовали не так усердно, или он умел вести свои дела так, что его трудно было поймать. У него, кажется, не было шайки; крал и грабил один. Он был несколько образованный шляхтич, т. е. знал грамоту, учился где-то в уездном училище и пошел на этот промысел, чуя в себе богатырскую силу и любя свободу по своим понятиям. Он грабил с разбором, у кого лишнее, он отнимал это лишнее; встретясь в лесу или на дороге с нищим, он делился с ним тем, что сам имел. Потому у него было много покровителей, даже между дворянами; ему сочувствовали даже некоторые дамы из помещиц средней руки, начитанные романами»[21].

Нащокин описал и внешность Островского: «Он был роста выше обыкновенного: его голова была выше всякого забора, мимо которого его вели. Лицом он был очень красив, с черными тонкими усами, но взгляд его больших серых глаз был ужасный. Когда он сидел еще в полиции, его смотрели многие, давали ему деньги и разговаривали с ним в присутствии полицейских чиновников. Многие слабонервные не только женщины, но и мужчины не могли вынести его взгляда, так как он был не то чтобы свиреп, но поразителен. Все знали, что он не убийца, а боялись подходить к нему»[22].

Пушкина эта история увлекла. В письме Наталье Николаевне от 30 сентября 1832 года он писал: «Мне пришел в голову роман, и я, вероятно, за него примусь…» (Х, 78). А уже 2 декабря он сообщил Нащокину: «Честь имею тебе объявить, что первый том “Островского” кончен и на днях прислан будет в Москву на твое рассмотрение и на критику г. Короткого. Я написал его в две недели, но остановился по причине жестокого рюматизма, от которого прострадал другие две недели, так что не брался за перо и не мог связать две мысли в голове» (Х, 79).

Упомянутый в пушкинском письме «г. Короткий» – титулярный советник, служащий ссудной кассы, отлично знавший судопроизводство. Именно он помог Пушкину добыть судебную выписку из подлинного дела сельца Новопанского, и Пушкин справедливо рассчитывал на его оценку как специалиста.

В писарской копии дела Козловского уездного суда от октября 1832 года, которую Короткий добыл для Пушкина, оно было озаглавлено так: «О неправильном владении порутчиком Иваном Яковлевым сыном Муратовым имением принадлежащим гвардии подполковнику Семену Петрову сыну Крюкову, состоящим Тамбовской губернии Козловской округи сельце Новоспасском». Прямо в этой бумаге Пушкин внес изменения: Муратова поправил на Дубровского, Крюкова – на Троекурова, Новоспасскую – на Кистенёвку[23]. При этом имя главного героя изменялось так: Островский (сначала Пушкин предполагал сохранить реальную фамилию) – Зубровский – Нарумов – Дубровский. Текст же судебного документа Пушкин сохранил в неизменном виде и стал первым в нашей литературе, кто сделал подобного рода вставку в художественную прозу.

Окончательный выбор фамилии главного героя тоже содержит намек и поддерживает сюжет романа. Русская история знала двух реальных Дубровских. В «Деяниях Петра Великого» И. И. Голиков писал о Фёдоре Дубровском, который поддерживал царевича Алексея, за что был осужден и обезглавлен[24]. А о втором Дубровском сохранило историю народное предание: в 1737 году помещик Дубровский, сочувствовавший взбунтовавшимся псковским крестьянам, подсказывал им, как вернее сопротивляться солдатам.

Также встречается в источниках, которые были известны Пушкину, и фамилия Троекурова.

• Имя боярина Троекурова значится в документе, напечатанном в «Древней Российской вивлиофике»[25].

• Несколько раз упоминается боярин Троекуров И. И. Голиковым в «Деяниях Петра Великого» – ему, стороннику Петра во время Стрелецкого бунта, было поручено заключить в монастырь царевну Софью.

• В «Родословной книге князей и дворян российских и выезжих…» сказано, что Троекуровы происходят от выходца из Литвы, «из Прусы».

• В этой же родословной книге упомянут род князей Верейских.

• В родословной книге сказано о прекращении обоих родов, что и позволило Пушкину использовать обе фамилии.

История конфликта. В основе сюжета – конфликт старшего Дубровского и Троекурова. Некогда близкие друзья, они, хотя оба дворяне, занимали разное общественное положение – из-за расслоения русского дворянства, случившегося при Екатерине II. Пушкина это занимало, на что указывают тексты в черновиках романа, не вошедшие в последнюю редакцию: «Славный 1762 год разлучил их надолго. Троекуров, родственник княгини Дашковой, пошел в гору» (V, 418).

Известно, что Пушкин в 1830 году размышлял об исторической роли дворянства, о судьбе потомков старинных боярских родов, теснимых так называемой «новой знатью», возникшей после установления Петром I «Табели о рангах». Уже упомянутый И. И. Голиков подробно описал казнь предка поэта, Фёдора Пушкина, за участие в заговоре Цыклера в 1697 году. Сам поэт в «Моей родословной» (1830), рассказывая этот сюжет из истории своего рода, подводит под ним такую черту:

 Упрямства дух нам всем подгадил:В родню свою неукротим,С Петром мой пращур не поладилИ был за то повешен им.Его пример будь нам наукой:Не любит споров властелин. (II, 197–198)  

Вот эта строка – «не любит споров властелин» – в художественной вселенной Пушкина причудливо связывает в единое целое Петра I и Троекурова. Масштаб фигур, как и событий, с ними связанных, несопоставим, но психологическая механика – общая: человек, ощутивший свою власть, не терпит инакомыслия.

Отец и лжеотец. В записной книжке Анны Ахматовой есть такая запись от 14 февраля 1966 года: «И все-таки “Дубровский” – неудача Пушкина. И слава Богу, что он его не закончил. Это было желание заработать много, много денег, чтобы о них больше не думать. Это, в противуположность “Пиковой даме”, вещь без Тайны. А он не мог без Тайны. Она, одна она, влекла его неудержимо. “Дубровский”, оконченный, по тому времени был бы великолепное “чтиво”. Да, там есть всё – но нет тайнописи “Пиковой дамы”»[26].

Но так ли прямолинеен роман?

Цепочка выборов, приведших Дубровского к разбою на большой дороге (преступлению), сложилась в чередовании внутренних (сознание/воля) и внешних (обстоятельства/социальная среда) причин, иными словами – бытия и сознания: обида Троекурова и желание отомстить (сознание) → хлопоты Шабашкина, чтобы услужить Троекурову (наличие принципиальной социальной возможности беззакония) → неправедный суд (система, поправшая законы Божьи и человеческие) → смерть отца Дубровского → выполнение решения суда (всё та же система) → Владимир Дубровский жаждет мщения (сознание). Эту цепочку можно толковать и как замкнутый круг, и как дурную бесконечность.

Гуковский писал, что «формы душевного воплощения даже самых интимных, индивидуальных, “внеобщественных” страстей всё же историчны, то есть зависят в своем составе и характере от исторических причин, от объективного бытия эпохи, то есть производны от среды»[27], иными словами, он указывает на социальный характер решения поставленных в «Дубровском» проблем. Лотман же оппонировал: «Пушкинский реализм 1830-х гг. сочетает, с одной стороны, постановку наиболее глубоких вопросов, а с другой – показ возможности неоднозначных ответов на них»[28].

Действительно, в «Дубровском» исследование истоков преступления происходит в социальной системе, а пружина сюжета движется двумя социальными темами: 1. Тема попранного деспотом закона и желания отомстить тирану; 2. Вытекающая из попранного закона тема бедности.

В пользу объективных причин, толкнувших Дубровского на разбой, свидетельствует то, что Пушкин положил в основу произведения реальный случай и даже – впервые в русской литературе – ввел в художественный текст реальный делопроизводственный документ, мотивируя это социальной причиной: «Всякому приятно будет увидать один из способов, коими на Руси можем мы лишиться имения, на владение коим имеем неоспоримое право» (V, 145). При этом Троекуров прекрасно эту систему знает:

«– У меня сосед есть, – сказал Троекуров, обращаясь к заседателю Шабашкину, – мелкопоместный грубиян; я хочу взять у него имение, – как ты про то думаешь?

– Ваше превосходительство, коли есть какие-нибудь документы или…

– Врешь, братец, какие тебе документы. На то указы. В том-то и сила, чтобы безо всякого права отнять имение (выделено мною. – Г. С.)» (V, 143).

Андрей Гаврилович Дубровский не сомневается в своей нравственной и юридической правоте, и потому он роковым для себя образом бездействует: «Уверенный в своей правоте Андрей Гаврилович мало о нем (о деле. – Г. С.) беспокоился, не имел ни охоты, ни возможности сыпать около себя деньги, и хоть он, бывало, всегда первый трунил над продажной совестью чернильного племени, но мысль соделаться жертвою ябеды не приходила ему в голову» (V, 144).

На беззаконие, как изначальный мотив преступного деяния, ссылается в разговоре с Машей и Владимир Дубровский: «Да, я тот несчастный, которого ваш отец лишил куска хлеба, выгнал из отеческого дома и послал грабить на больших дорогах» (V, 145). В признании Дубровского указан и источник преступления – Троекуров.

«Дубровский» – роман, в котором нет матерей, в нем действуют только отцы и дети, иными словами, это «отцовский» роман. Сюжетно отцов двое: Андрей Гаврилович Дубровский и Кирила Петрович Троекуров, могущественный властелин: «Соседи рады были угождать малейшим его прихотям; губернские чиновники трепетали при его имени … Никто не дерзал отказываться от его приглашения или в известные дни не являться с должным почтением в село Покровское» (V, 138).

Троекуров не управляет своими прихотями, он им принадлежит: «Избалованный всем, что только окружало его, он привык давать полную волю всем порывам пылкого своего нрава и всем затеям довольно ограниченного ума. Несмотря на необыкновенную силу физических способностей, он раза два в неделю страдал от обжорства и каждый вечер бывал навеселе» (V, 138). Он человек сиюминутного, он всецело погружен в текущий момент, и у него нет воли к будущему.

Почему же такой человек благоволит своему антиподу – и по складу характера, и по социальному статусу – Андрею Гавриловичу Дубровскому? «Троекуров, надменный в сношениях с людьми самого высшего звания, уважал Дубровского, несмотря на его смиренное состояние. Некогда были они товарищами по службе, и Троекуров знал по опыту нетерпеливость и решительность его характера. … Дубровский с расстроенным состоянием принужден был выйти в отставку и поселиться в остальной своей деревне. Кирила Петрович, узнав о том, предлагал ему свое покровительство, но Дубровский благодарил его и остался беден и независим» (V, 139). Троекуров пытается стать благодетелем. А Дубровский, имея над ним нравственное старшинство, не может принять его благодеяния и выбирает независимость.

Отец Дубровский являет волю, не покупается на соблазны, устремлен в будущее, которое зависит от его решений в настоящем. И о том, что это не настроенческая «замашка», а сознательный выбор, свидетельствует его отказ женить сына на богатой невесте: «…Троекуров часто говаривал Дубровскому: “Слушай, брат, Андрей Гаврилович: коли в твоем Володьке будет путь, так отдам за него Машу; даром что он гол как сокол”. Андрей Гаврилович качал головой и отвечал обыкновенно: “Нет, Кирила Петрович: мой Володька не жених Марии Кириловне. Бедному дворянину, каков он, лучше жениться на бедной дворяночке, да быть главою в доме, чем сделаться приказчиком избалованной бабенки”» (V, 139).

Эти два эпизода – об отказе от покровительства Троекурова и об отказе пристроить сына к богатой невесте – сообщают не только о стремлении старого Дубровского к независимости, но и о том, что он выбирает то будущее, в котором видит своего сына хозяином в своем доме. У старшего Дубровского есть проект будущего жизнеустройства, и этому проекту подчинены его решения: чтобы сыну не пришлось наследовать отцовские долги, он, ради сына, сохраняет свою независимость и по той же причине отказывается от богатого родства.

Итак, Троекуров и Дубровский – противоположности не только в социальном и материальном статусах. Они – противоположности по своему отношению к будущему: один не способен себе отказать ни в одной из сиюминутных прихотей, другой противостоит соблазнам, имея перед глазами будущую цель. Дубровский в этой паре друзей выглядит старше; Троекуров, хоть сам он и по возрасту, и по положению, семейному и социальному, – отец, на самом деле выступает как бы в роли сына: для него Дубровский по внутреннему статусу – фигура отцовская, обладающая моральным авторитетом. Этим-то и объясняется особенное положение Дубровского при Троекурове, положение, которого не смогли удостоиться подражатели Дубровского: «Некоторые пытались было ему подражать и выйти из пределов должного повиновения, но Кирила Петрович так их пугнул, что навсегда отбил у них охоту к таковым покушениям, и Дубровский один остался вне общего закона» (V, 139–140).

Справедливость догадки о том, что Троекуров – фигура сыновья (как и о том, что Андрей Гаврилович Дубровский – фигура отцовская), подтверждается и параллелизмом между образами Троекурова и Владимира Дубровского: «Владимир Дубровский … выпущен был корнетом в гвардию; отец не щадил ничего для приличного его содержания, и молодой человек получал из дому более, нежели должен был ожидать. Будучи расточителен и честолюбив, он позволял себе роскошные прихоти; играл в карты и входил в долги, не заботясь о будущем и предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости» (V, 150).

Из трех героев только Андрей Гаврилович Дубровский думает о будущем, а его кровный сын, подобно его другу молодости Троекурову, идет на поводу у сиюминутных прихотей и соблазнов, не имея ни собственных планов, ни воли, чтобы эти планы воплотить.

С позиций истинных отношений между Троекуровым и старым Дубровским ссора между ними имеет более глубокое измерение, чем просто самодурство Троекурова. Это – сыновний бунт против фигуры отца. «Как, – загремел Троекуров, вскочив с постели босой, – высылать к ему моих людей с повинной, он волен их миловать, наказывать! Да что он в самом деле задумал; да знает ли он, с кем связывается? Вот я ж его… Наплачется он у меня, узнает, каково идти на Троекурова!» (V, 141–142). Давая волю своей мстительности, Троекуров никак не задумывается о том, чем это обернется, он лишь поддается сиюминутному порыву, а старшего – в нравственном отношении – друга любить не перестает, о чем свидетельствуют и его желание помириться, и его готовность вернуть Дубровскому имение.

Молодой же Дубровский, осиротев, зрелости так и не обрел. Опустевшее место отца в его душе занял Троекуров – именно так можно трактовать уже приведенные выше слова Дубровского: «Да, я тот несчастный, которого ваш отец лишил куска хлеба, выгнал из отеческого дома и послал грабить на больших дорогах» (V, 185). Владимир Дубровский нуждается в отцовской фигуре, потому что сам себя, в силу своей незрелости, он направить не может. Но фигура Троекурова не отцовская, а лжеотцовская – и потому путь, указанный ею, оказывается тупиковым. Мы не находим будущего для Дубровского ни в формальном плане романа (роман остался незавершенным), ни в содержательном – Дубровский канул, и «никто не знал, куда он девался» (V, 236). Пушкин предполагал два варианта финала: «I. Жизнь Марьи Кириловны. Смерть кн. Верейского. Вдова. Англичанин. Свидание. Игроки. Полицмейстер. Развязка. II. Жених. Кн. Верейский. Свадьба. Команда, сражение. Распущенная шайка. Москва, лекарь, уединение. Кабак, извет. Подозрение, полицмейстер» (V, 418). В обоих случаях всё заканчивается полицмейстером, иными словами – тупиком.

Так утрата отца и замена его лжеотцом становится личной причиной, толкнувшей героя на скользкий путь, на создание шайки, которая по своей природе – лишь бесцельный союз людей доотцовского и безотцовского состояния, и потому все они обречены на историю без будущего, на провал истории. Этот провал тем более неминуем, что сам Дубровский, как и Ахилл в «Илиаде», движим не гражданским долгом, а гневом, и отвага его «лишена ответственности, слепа и саморазрушительна» (Зойя, 110).

Тема отца связана и с темой неправедной социальной системы, с помощью которой возможно незаконно отобрать у человека его имущество.

Кульминацией сюжета об этом социальном беззаконии становится сцена суда, на котором решено удовлетворить притязания Троекурова. Суд, по сути своей, должен выполнять роль коллективного отца: призвание суда – хранить и защищать закон человеческий и Божий вопреки прихотям сильных мира сего. Но в романе Пушкина суд служит не закону, а Троекурову, и потому играет роль коллективного лжеотца.

Указания на эту перверсию находим в тексте романа.

Когда секретарь зачитал решение суда, а Троекуров расписался под ним, Андрей Гаврилович «топнул ногою, оттолкнул секретаря с такою силою, что тот упал, и, схватив чернильницу, пустил ею в заседателя» (V, 149). Этот эпизод узнаваем: так и Мартин Лютер бросает чернильницу в дьявола. Тем самым Пушкин как бы вводит в роман тему борьбы за Слово Божье.

О том, что сюжет про чернильницу появился неслучайно, свидетельствует тот факт, что в своей «Истории Петра» Пушкин цитировал «Деяния Петра Великого» И. И. Голикова, где есть описание того, как Пётр I посетил в 1712 году места, связанные с Лютером. Эпизод про чернильницу Пушкин опустил, но он точно был с ним знаком: «Потом Государь осматривал библиотеку и ту палату, в коей он жил. Пасторы показывали Его Величеству на стене чернильное пятно, о коем сказывали, что, когда он писал, предстал пред него дьявол, и он в сего искусителя бросил чернильницу, и что видимое на стене пятно есть то самое чернило»[29].

Аллюзия на чернильницу Лютера отбрасывает ясный отсвет на смысл произошедшего в суде: когда закон попран и земной отец бессилен его защитить, попрана и воля Отца Небесного.

На преступление против Отца указывает и возглас старого Дубровского: «Как! Не почитать церковь божию! Прочь, хамово племя!» (V, 149). Библейский Хам насмехался над отцом, и отсылка именно к нему (а не к Каину, например) – прямое указание на то, что, попирая закон, судьи попрали и символическую фигуру отца. Далее Дубровский обращается к Троекурову: «Слыхано дело, ваше превосходительство … псари вводят собак в божию церковь! Собаки бегают по церкви. Я вас ужо проучу…» (V, 149). Собаки упомянуты Дубровским тоже неслучайно. В Нагорной проповеди Иисуса Христа сказано: «Не давайте святыни псам, и не рассыпайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами…» (Мф. 7:6).

Судебная система деградирует, если отказывается от образа отца, – под отцом мы понимаем, естественно, не конкретного человека, а сам закон, нарушение которого неминуемо ведет к злу социальному и криминальному. Вот где заложена тайнопись пушкинского текста!

Сцена суда над стариком Дубровским отражает еще одно, революционное веяние эпохи: фактически во время суда реальный отец держит ответ перед сыном, а не перед Богом, то есть фиксируется момент утраты его авторитета. Иерархия, основанная на нравственном авторитете (отца – для сына, закона – над вседозволенностью), на наших глазах ломается, уступая место иерархии, основанной на грубой силе: Троекуров побеждает не потому, что прав, а потому, что обладает этой грубой силой.

В «Дубровском» и на уровне бытия, и на уровне отдельного сознания происходит – вариативно – одно и то же событие: отказ от отца, утрата отца или отступление от него, подмена нравственного авторитета авторитетом силы.