Как Ахматова не усматривала тайнописи в «Дубровском», так, похоже, Белинский не усмотрел ее в «Пиковой даме»: «“Пиковая дама” – собственно не повесть, а мастерской рассказ. В ней удивительно верно очерчена старая графиня, ее воспитанница, их отношения и сильный, но демонически-эгоистический характер Германна. Собственно, это не повесть, а анекдот: для повести содержание “Пиковой дамы” слишком исключительно и случайно»[30].
Однако тайнопись «Пиковой дамы» начинается уже с эпиграфа: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность. Новейшая гадательная книга». В пушкинскую эпоху игроки очень серьезно относились к подобным суевериям, и азарт противоречиво сочетался в них с осмотрительностью.
Германн буквально соткан из этих противоречий: по профессии он инженер, по происхождению – немец, и у читателя есть все основания ожидать, что разум его холоден, а характер расчетлив[31]; в то же время он суеверен, всерьез отнесся к анекдоту о трех картах, доверился призраку из сна; и он настолько страстен в игре, что готов продать душу дьяволу: «Подумайте: вы стары; жить вам уж недолго, – я готов взять грех ваш на свою душу» (V, 222).
Германн входит во все роли романтического героя, известные литературе первой трети XIX века: он и разбойник (врывается к графине), и вымогатель (выпытывает тайну), и любовник (отношения с Лизой), и аферист (ставит всё на анекдот о картах), и обманщик (обманывает и Лизу, и старуху), и исповедник, и грубиян.
В нашем расследовании самая важная из ролей Германна – роль наследника: «Для кого вам беречь вашу тайну? Для внуков? Они богаты и без того; они же не знают и цены деньгам. Моту не помогут ваши три карты. Кто не умеет беречь отцовское наследство, тот все-таки умрет в нищете, несмотря ни на какие демонические усилия. Я не мот. Я знаю цену деньгам. Ваши три карты для меня не пропадут» (V, 221).
Германн готов наследовать не только тайну, но и грех. И он добивается своего. Умершая старуха, явившись ему во сне, в обмен на тайну трех карт оговаривает для Германна три обязательства: он не должен ставить больше одной карты в сутки, не должен возвращаться за игорный стол, разыграв три карты, и должен жениться на Лизе. По сути, графиня оставляет Германну свое завещание.
Почему же ее наследство досталось не родным, а ему?
Тут дело в родстве духовном, а не кровном:
• И графиня, и Германн – анахронисты.
• У обоих игра затмевает все остальные сферы жизни.
• Оба пытаются обмануть систему, возведя удачу в закон.
• Оба стремятся к быстрой наживе и готовы ради нее на всё.
Германн оказывается наследником дважды – и своего кровного отца, и графини, которая то ли его духовная мать, то ли инфернальная любовница (с ней связан мотив противоестественного греха, пронизывающий всю повесть).
Наследником в обоих случаях Германн оказался дурным. Отцовское состояние он не преумножил и не сохранил. А от графини воспринял только грех, поскольку отказался от своих обязательств, выбрав лишь легкую наживу, – в результате сделка между ними потеряла законность.
Метафизический, горний план повести явлен и в именах героев.
Старую графиню зовут Анна Федотовна. В переводе с еврейского Анна означает «благодать», а «Федот» – «посвященный Богу». О том, что Пушкин знал значения имен и художественно их осмыслял, свидетельствует, например, его стихотворение 1825 года «Хотя стишки на именины…», обращенное к Анне Вульф[32]:
Но предаю себя проклятью,Когда я знаю, почемуВас окрестили благодатью!Нет, нет, по мненью моему,И ваша речь, и взор унылый,И ножка (смею вам сказать) —Всё это чрезвычайно мило,Но пагуба, не благодать. (II, 65)
Старая графиня соответствует своему имени: она «не имела злой души», но «благодать» обернулась в ней «пагубой». Остается загадкой, какого рода силы принудили ее явиться Германну после смерти: «Я пришла к тебе против своей воли, – сказала она твердым голосом, – но мне велено исполнить твою просьбу» (V, 227).
Имя Лиза также отсылает к Священному Писанию: Елизавета с древнееврейского переводится как «клятва Божия», «богопослушная»[33].
А вот имя Германн, в отличие от женских имен, со Священным Писанием никак не связано, а переводится с древнегерманского как «воинственный человек». Пушкин придерживался в орфографии варианта имени с двумя «н» на конце, поскольку имя Герман с латыни переводилось бы как «единоутробный», «родной», а Пушкину для замысла важно было подчеркнуть одиночество героя, его неспособность к человеческим связям.
На похоронах графини «молодой архиерей произнес надгробное слово. В простых и трогательных выражениях представил он мирное успение праведницы, которой долгие годы были тихим, умилительным приготовлением к христианской кончине. “Ангел смерти обрел ее, – сказал оратор, – бодрствующую в помышлениях благих и в ожидании жениха полунощного”» (V, 226). Притча о разумных и неразумных девах, ожидавших жениха полунощного, это притча из 25-й главы Евангелия от Матфея, где есть и еще две притчи: о зарытом таланте и о Страшном Суде. И все они повествуют о законах Отца Небесного, которые нарушил Германн.
В притче о Страшном Суде (Мф. 25:31–46) рассказано о том, как Бог на Суде разделяет народы – одни из них Он ставит по правую сторону, а другие по левую. Праведники оказываются справа, «ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. … так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне». Грешники же оказываются по левую сторону, им уготована «мука вечная», потому что они поступали во всём противоположно. В соотнесении с этой притчей преступление Германна состоит в том, что, воспользовавшись доверием Лизы, он и не думал помочь ей, а расчетливо и даже цинично воспользовался ею.
Обоими своими талантами – и буквальным, и фигуральным – Германн распоряжается как бестолковый раб из евангельской притчи: он их зарывает: отцовское наследство он не тратит, но и не преумножает, талант же фигуральный – от Отца Небесного (живые чувства) – он в себе подавляет.
В притче о неразумных девах сказано: «Бодрствуйте, ибо не знаете ни дня, ни часа» (Мф. 25:13–14). Это история об уместности и неуместности, о правильном и ложном отношении ко времени. У Германна отношения со временем с самого начала ложные, он его не ощущает:
• Следит за игрой до 5 утра.
• Предпочитает не заметить времени прихода Лизы.
• В 6-й главе карты замещают в его сознании и графиню, и Лизу, и время: «Без пяти минут семерка».
• Сойдя с ума, Германн оказывается вне времени. А до того становится наследником другого анахрониста – старой графини: она ездит по балам, хотя ее время прошло, одевается, как 60 лет назад, безразлична к смерти друзей и о своей тоже не думает, живет как бессмертная.
Тема времени и соответствия ему – одна из постоянных тем у Пушкина. Она звучит в его творчестве задолго до написания «Пиковой дамы». Например, еще в раннем его послании «К Каверину» (1817):
Всему пора, всему свой миг,Всё чередой идет определенной:Смешон и ветреный старик,Смешон и юноша степенный. (I, 157)
Германн несет наказание не потому, что угрозой убийства довел старую женщину до смерти, а в первую очередь потому, что отказался от своих обязательств, нарушив тем самым закон Отца Небесного.
Кроме очевидного для читателя финала (проигрыш и наступившее вслед за тем безумие), эта идея поддерживается и на уровне композиции: вплоть до третьей главы история развивается по прямой, а после – закольцовывается:
1-я глава: игра, секреты, фантастические выигрыши. Германн – наблюдатель.
2-я глава: Германн и Лиза. Германн скитается по городу.
3-я глава: Германн выбирает дверь графини вместо двери к Лизе между двумя и тремя часами ночи. Момент сворачивания сюжета.
4-я глава: объяснение с Лизой.
5-я глава: похороны и явление графини спустя три дня между двумя и тремя часами ночи.
6-я глава: игра, секреты, фантастические выигрыши; по сравнению с 1-й главой разница лишь в позиции Германна: из наблюдателя он превратился в игрока.
Эта замкнутость композиции – для обезумевшего Германна конец истории.
Источник наказания в повести не очевиден. В притчах, к которым дает отсылку Пушкин, источник наказания – Великий Судия, Отец Небесный. В «Пиковой даме» он не назван, но ощущается как внутренний приговор Германна самому себе – отсюда споры о том, считать ли повесть действительно фантастической – или же все иррациональные ее события объясняются больным воображением героя, публично проявившемся во время его последней игры.
Итак, и Германн, и Дубровский не только преступники, но – сыновья, не сумевшие распорядиться наследством отцов. Дубровский утратил наследство из-за судебных происков Троекурова, Германн – из-за своего неистового стремления к гарантированной удаче. При этом оба они недолжным образом распорядились и духовно-нравственным наследием: Дубровский, отважный и благородный сын своего отца, использует эти качества на своем разбойничьем пути, а Германн – человек практичный до циничности, в том числе и в области сердечного чувства и нравственности.
Словом, оба пушкинских героя – «блудные сыновья», чей путь уходит в никуда, чья история скрывается во мгле.
Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М.: ОГИЗ, 1948.
Коневец С. Н. Об особом родстве Германна и старой графини в повести А. С. Пушкина «Пиковая дама» // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2019. Т. 12. Вып. 3. С. 378–382.
Листов В. С. Мотив притязания на наследство в пушкинской повести «Пиковая дама» // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2014. № 2. С. 47–52.
Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь. СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2015.
Наумов А. В. Посмертно подсудимый. М.: Российское право; Вердикт, 1992.
Сараскина Л. И. «Дубровский»: экзистенциальный кризис два столетия спустя // Наука телевидения. Т. 11 (2015). С. 229–247.
Эрлихсон И. М. Образ разбойника с большой дороги на страницах Ньюгейтского календаря // Локус: люди, общество, культуры, смыслы. 2020. Т. 11. № 3. С. 40–53.