В 1862 году всё российское читающее сообщество обсуждало «Отцов и детей». Роман критиковали и правые, и левые; Достоевский стал одним из немногих, кто сразу по достоинству оценил мировоззренческий потенциал произведения: роман Тургенева стал отправной точкой в собственных размышлениях Достоевского о межпоколенческих отношениях и о том, как они предопределяют судьбу общества.

Через десять лет после публикации «Преступления и наказания», в 1876 году в январском выпуске «Дневника писателя» Достоевский сообщал читателю, что замыслил роман «Случайное семейство»: «Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о русских теперешних детях, ну и, конечно, о теперешних их отцах, в теперешнем взаимном их соотношении. … я возьму отцов и детей по возможности из всех слоев общества и прослежу за детьми с их самого первого детства. … А пока я написал лишь “Подростка” – эту первую пробу моей мысли…» (XXII, 7). Хотя окончательно этот замысел оформился только в «Братьях Карамазовых», влияние тургеневского романа и на «Преступление и наказание» сказывается в параллелях между персонажами обоих произведений.

И Базаров, и Раскольников – носители идеи. И у того, и у другого – лишь один друг. Друзья их – и Аркадий, и Разумихин – люди добрые, но «обычные», оба они открыты счастью, недоступному Базарову и Раскольникову. Оба введены в сюжетную канву не только за тем, чтобы на фоне их как бы «обычности» ярче высветить неординарность главных героев, – они наделены собственным нравственным чутьем: Аркадий, хотя и не самостоятелен в своих политических суждениях (а как еще должно быть в его возрасте?!), не уступает Базарову в нравственных вопросах – и не отступается от своих родных; Разумихин здраво и точно формулирует изъян в теории Раскольникова: «Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…» (VI, 203), – и занят плодотворной повседневной деятельностью, что резко контрастирует с бездействием Раскольникова.

В обоих романах есть персонажи, которые пародируют главных героев. В «Отцах и детях» – это Ситников и Кукшина, в «Преступлении и наказании» – «двойники» Раскольникова: Лужин, отчасти Лебезятников и Свидригайлов.

В обоих романах присутствуют и антагонисты, разоблачающие героев-идеологов: Павел Петрович Кирсанов и Порфирий Петрович. А еще у Тургенева есть эпизодический персонаж по имени Порфирий Платонович, сосед Одинцовой. Сложно сказать, помнил ли Достоевский об этом персонаже, создавая своего Порфирия Петровича[171].

В романе Тургенева конфликт отцов и детей выражен напрямую, в «Преступлении и наказании» он носит скрытый характер – о его присутствии свидетельствуют внешне разрозненные улики.

Улика первая: полное имя героя – Родион Романович Раскольников; в само́м звучании имени – и раскатистая, рычащая звукопись, и широчайшее поле разных ассоциаций.

Родион – имя греческое. Покровителем Родиона считается святой Родос, монах, живший на острове в одиночестве и стремившийся искупить грехи человечества. В своей перверсивной системе Раскольников тоже готов страдать за человечество: «…целый месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель» (VI, 211).

Имя отца, Роман, с греческого же, означает «крепкий». Это слово используется в молитве как один из эпитетов Бога: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас». То есть отчество Романович означает в метафорическом смысле «сын Божий», в связи с чем Т. А. Касаткина замечает: «…во многих эпизодах романа заметна идентичность отца с Богом; отца Раскольникова и не называют иначе – только отец (Отец)»[172]. И в то же время Роман – крестное имя святого князя Бориса, одного из первых русских святых.

Когда Роман Раскольников был еще жив, и вправду сохранялась связь его семьи с Отцом Небесным: «Среди кладбища каменная церковь с зеленым куполом, в которую он (Родион. – Г. С.) раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке…» (VI, 46). А когда Родион вырос и впал в безверие, Пульхерия Александровна, подозревая неладное, спрашивает сына в письме, молится ли он Богу, верит ли по-прежнему в благость Творца и Искупителя, и вспоминает, как он «в детстве своем, при жизни отца, лепетал молитвы свои» у нее на коленях «и как мы все тогда были счастливы» (VI, 34).

Еще о семье Родиона Раскольникова сказано: «…подле бабушкиной могилки, на которой была плита, была и маленькая могилка его меньшого брата, умершего шести месяцев и которого он тоже совсем не знал и не мог помнить… и он каждый раз, как посещал кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал ее» (VI, 46).

Смерть младшего брата сделала героя главной надеждой и опорой родителей, взвалила на него бремя ожиданий не только за себя, но и за умершего. Родион должен был теперь как бы прожить две жизни – свою и брата. «Этот груз станет весомей после смерти отца, когда Раскольников останется главным мужчиной в семье со всеми налагающимися обязанностями»[173]. Иными словами, Раскольников должен наследовать отцу, ибо «вера, благодать напрямую соотносятся здесь с жизнью отца – Бога»[174].

Вторая улика, свидетельствующая о богосынстве Раскольникова, связана со старухой-процентщицей и Порфирием Петровичем. Они настойчиво называют его «батюшка», будучи оба старше него: «Такое обращение слишком не соответствует ни возрасту, ни положению Раскольникова, чтобы быть случайным. Нужно вспомнить, что это – принятое обращение к священнослужителю, являющемуся для верующих зримым образом Христовым …. У Достоевского такое обращение всегда значимо, его значение наиболее очевидно в обращении к умирающему Илюше (“Братья Карамазовы”) его отца: “милый батюшка”»[175]. Порфирий же Петрович советует Раскольникову: «Станьте солнцем, вас все и увидят. Солнцу прежде всего надо быть солнцем» (VI, 352). Солнце, по замечанию Касаткиной, – символ Христа[176].

Третья улика – часы, которые Раскольников унаследовал от отца и принес в заклад. Возникает тема наследства и наследия, атрибутирующая отцовско-сыновние отношения. Отцовские часы-наследие описаны как символ власти и ответственности за мир: «Заклад принес, вот-с! – И он вынул из кармана старые плоские серебряные часы. На оборотной дощечке их был изображен глобус» (VI, 9). Закладывает Раскольников свое наследство старухе, которую в романе называют ведьмой. Серебряные отцовские часы так и останутся в закладе даже после убийства процентщицы. Вместо них в руки Раскольникову скользнут золотые часы, что символично: в евангельской притче о талантах мера дара каждому из работников – серебром, золото же в Евангелии связывается с земным кесарем.

Заклад отцовского наследия, заклад отцовских часов означает отказ Раскольникова от отца ради земной власти. С того момента, как герой утратил отцовские часы, его временем распоряжается дьявол[177]. Время Божье (отцовское) вернется лишь в эпилоге: «Там была свобода и жили другие люди, совсем не похожие на здешних, там как бы самое время остановилось, точно не прошли еще века Авраама и стад его. Раскольников сидел, смотрел неподвижно, не отрываясь» (VI, 421).

Про отца Раскольникова известно, что он был бедным чиновником, интересовался литературой, писал стихи, повести и отправлял их в журналы, но успеха на этом поприще не снискал. После его смерти вдова, Пульхерия Александровна, мать Раскольникова, получала небольшую пенсию – 120 рублей в год.

Отец является Раскольникову в кошмаре о лошади, который начинается так: «Страшный сон приснился Раскольникову. Приснилось ему его детство, еще в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом» (VI, 46). В ранних замыслах сцена с лошадью была не сном, а воспоминанием, но Достоевский перенес воспоминание в сон. Разница оказалась принципиальной: воспоминания – это часть прошлого, и отношение к ним, а также их понимание может со временем меняться. Сон же – это слепок сознания человека в текущий момент.

Итак, каким является отец в сознании героя?

Родион с отцом идут на кладбище – поклониться могилам бабушки и младшего брата. Дорога ведет их мимо кабака, семилетний мальчик «держит отца за руку и со страхом оглядывается на кабак» (VI, 46). Этот жест – сын, держащий отца за руку, – исполнен символического значения: сын ищет отцовской защиты, он ищет в отце закон, который оградит его, маленького и слабого, от таящегося вокруг хаоса.

Далее следует известная сцена истязания и убийства лошади, которую ребенок пытается защитить, а после – «обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее, целует ее в глаза, в губы…», потом «вдруг вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку. В этот миг отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его наконец и выносит из толпы. – Пойдем! пойдем! – говорит он ему, – домой пойдем! – Папочка! За что они… бедную лошадку… убили! – всхлипывает он, но дыханье ему захватывает, и слова криками вырываются из его стесненной груди. – Пьяные, шалят, не наше дело, пойдем! – говорит отец. Он обхватывает отца руками, но грудь ему теснит, теснит. Он хочет перевести дыхание, вскрикнуть, и просыпается» (VI, 49).

Сходную историю отцовского бездействия, неспособности отца защитить верный порядок вещей приводит Л. Зойя из жизни Зигмунда Фрейда, отец которого однажды попал в неловкую ситуацию. Прохожий, столкнувшись с ним на узком тротуаре, сорвал с него шапку и бросил в грязь с криком: «С тротуара, еврей!» – и отец Фрейда молча сошел с тротуара и подобрал шапку. Этот эпизод Зойя комментирует так: «Отсутствие героизма в человеке, который до того был для него абсолютным примером для подражания, ударило, как тяжелый молот, по его сознанию. И решило его будущее. Может быть, без этого эпизода психоанализ мог бы быть другим: Фрейд не считал бы сына неизбежным противником отца и не критиковал бы религию вместе с Богом Отцом монотеизма» (Зойя, 6). Зойя объясняет парадокс Отца: «Ребенок ждет от отца любви, подобной материнской, но это еще не всё, что ему требуется. Он просит: “Будь со мной добрым, будь справедливым. Люби меня. Но с другими будь, прежде всего, сильным: даже если для этого понадобится насилие, даже ценой несправедливости”» (Зойя, 8). Парадокс Отца проистекает из того, что от Отца «одновременно ожидается моральное поведение и способность реагировать на вызов с применением чистой силы» (Зойя, 56).

Касаткина сходным образом комментирует нравственное значение воспоминания – сна про лошадь – для Раскольникова: «Это момент, в который он теряет веру в могущество отца и способность его устроить так, чтобы страдания не было. Это момент, в который он теряет Бога»[178]. И потому, уже повзрослев, Раскольников всё равно остается семилетним ребенком, пытающимся своими детскими силами, в меру детского своего понимания восстановить справедливость.

Исследователь творчества Достоевского Ю. Бертнес по поводу темы отцовства в романе «Подросток» замечает, что фантазии Аркадия укрыться в своей идее, «как в гробу», свидетельствуют о том, что он находится в «пороговой ситуации» на пороге взрослой жизни. Надо полагать, соображения о семантике такого сравнения касательно Аркадия справедливы и для Раскольникова, комната которого – «…дурная квартира… точно гроб…» (VI, 178), как описала ее Пульхерия Александровна.

Развивая тему взросления сына, Бертнес пишет: «…“стать отцом” для сына значит восстать против отца в столкновении, которое в фрейдовской интерпретации мифа об Эдипе кончается смертью отца и браком сына с матерью»[179]. Последовательно перенести логику такой интерпретации на «Преступление и наказание» невозможно, но безусловно, что убийство, совершенное Раскольниковым, – это бунт сына против отцовского миропорядка.

С хранителем закона и порядка – как божеского, так и человеческого – Раскольников сталкивается в лице Порфирия Петровича, который становится защитником закона во всех смыслах: Порфирий Петрович не просто расследует преступление, но и вступает с протагонистом в идеологический спор.

Порфирий Петрович обладает явными атрибутами отцовской фигуры. Как следователь он буквально призван восстанавливать закон и защищать его. Имя следователя символично: Порфирий (от греческого «порфира» – царская мантия) отсылает к идее царской власти[180]. Отчество Петрович – также значимо: оно отсылает к апостолу Петру, подчеркивая христианский аспект отцовства. Помимо отсылки к апостолу, значимо и то, что имя Пётр и отчество Петрович в универсуме Достоевского обозначает круг персонажей кесаревого мира, то есть мира мирской власти[181]. Таким образом, Порфирий Петрович воплощает отцовскую роль и в социальном смысле (он представитель закона и правопорядка), и в христианском (как защитник нравственных устоев).

Но не только Порфирий Петрович становится для Раскольникова своеобразной отцовской фигурой. Такой же отцовской фигурой становится для него и Семён Захарович Мармеладов. Эту мысль мы находим в своеобразном романе Сергея Носова «Колокольчики Достоевского»[182]. Мармеладова Раскольников встречает дважды: в трактире накануне убийства старухи-процентщицы – и когда он уже раздавлен лошадью и умирает. В трактире Мармеладов среди прочих посетителей выделяет именно Раскольникова и держит перед ним речь, которую вполне можно назвать исповедью, и даже исповедью предсмертной. Потому что позже, когда его, умирающего, принесут домой, исповедаться он уже не сможет.

Рассказав Раскольникову о падении дочери и о том, что он ее простил, Мармеладов со страстью говорит о Боге: «…всех рассудит и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных… И когда уж кончит над всеми, тогда возглаголет и нам: “Выходите, скажет, и вы! Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!”» (VI, 21). Эти слова – словно весть об отцовском прощении и весть об отцовской милости, и «Раскольников единственный здесь, кто не смеется над Мармеладовым: он распознает в нем отца»[183].

Мысль эта подкрепляется последовавшими событиями: когда с Мармеладовым случилась беда, Раскольников принял в хлопотах о нем самое горячее участие, «назвал и себя, дал свой адрес и всеми силами, как будто дело шло о родном отце, уговаривал перенести поскорее бесчувственного Мармеладова в его квартиру» (VI, 138). Вот это сравнение – хлопотал, как об отце, – ключевое! И именно потому, что фигура Мармеладова становится для героя отцовской фигурой, Раскольников готов признаться в своем преступлении именно Соне: ведь она становится ему духовной сестрой.

О том, что Раскольников пребывает в поисках отца, свидетельствует и еще один эпизод из его жизни, описанный в эпилоге: он «ходил за оставшимся в живых старым и расслабленным отцом умершего товарища …, поместил наконец этого старика в больницу, и когда тот тоже умер, похоронил его» (VI, 412).

Помимо Базарова, у Раскольникова есть еще два шекспировских «собрата» – Макбет и Гамлет[184]. В романе, как и в трагедии о Макбете, описаны и преступления, и психологическое состояние обоих преступников после преступлений[185].

С Макбетом Раскольникова роднит одержимость властью. А с Гамлетом – что оба они захвачены идеей поиска истины, восстановления справедливости, мессианства, оба берутся решать вопросы жизни и смерти других людей.

И опять же одна из общих тем в «Преступлении и наказании» и в «Гамлете» – тема отца.

Вот ее основные вехи в трагедии:

• Отца Гамлета, короля Дании, убил брат Клавдий, чтобы занять и его трон, и его супружеское ложе. Отца потерял не только Гамлет, но и всё Датское королевство. Воцарилось беззаконие.

• Отца Лаэрта и Офелии, царедворца Полония, убивает Гамлет.

• Отца Фортинбраса убивает отец Гамлета.

Лейтмотив «отцовской» темы, темы «отца» и «лжеотца» сближает шекспировскую трагедию с романом Достоевского. Отец Гамлета является к сыну призраком – и требует возмездия (т. е. восстановления справедливости); Раскольников видит своего отца в переворачивающем его сознание сне про лошадь.

Но при всем сходстве Раскольникова и Гамлета между ними есть существенное различие: Гамлет начинает свой трагический путь с исполнения отцовской воли, Раскольников – с заклада отцовского наследия; Гамлет – сын наследующий (недаром Фортинбрас говорит в конце трагедии, что он стал бы достойнейшим королем), Раскольников – сын бунтующий.