В середине 60-х годов XIX века в России зачитывались книгой «Жизнь Юлия Цезаря» императора Наполеона III (племянника Бонапарта). В ней на основе «научных теорий» (в основном дарвинистической) доказывалось право «сильной личности» нарушать любые нравственные нормы, обязательные для «обыкновенных» людей. Эта идея обрела не только нравственное, но и псевдонаучное обоснование: ведь если среда определяет человека, то, чтобы улучшить человека, нужно улучшить среду, и ради такого благого дела кто-то «особенный» имеет право кем-то «обыкновенным» пожертвовать.

Эту мысль мы встречаем, например, в письме Белинского Боткину от 8 сентября 1841 года: «…воспитание всегда делает нас или выше, или ниже нашей натуры, да, сверх того, с нравственным улучшением должно возникнуть и физическое улучшение человека. И это сделается чрез социальность. И потому нет ничего выше и благороднее, как способствовать ее развитию и ходу. Но смешно и думать, что это может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови. Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастию. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов»[168].

Вот как оправдывает разделение на особенных и обыкновенных людей Герцен: «Наша цивилизация – цивилизация меньшинства, она только возможна при большинстве чернорабочих. Я не моралист и не сентиментальный человек; мне кажется, если меньшинству было действительно хорошо и привольно, если большинство молчало, то эта форма жизни в прошедшем оправдана. Я не жалею о двадцати поколениях немцев, потраченных на то, чтоб сделать возможным Гёте, и радуюсь, что псковский оброк дал возможность воспитать Пушкина»[169].

Еще радикальнее высказывается о влиянии среды на человека Чернышевский: «Человеческой натуры нельзя тут ни бранить за одно, ни хвалить за другое; всё зависит от обстоятельств, отношений (т. е. учреждений. – Г. С.). Если известные отношения имеют характер постоянства, в человеке, сформировавшемся под ними, оказывается сформировавшеюся привычка к сообразному с ними способу действий. Потому можно находить, что Иван добр, а Пётр зол; но эти суждения прилагаются только к отдельным людям, а не к человеку вообще, как прилагаются только к отдельным людям, а не к человеку вообще понятия о привычке тесать доски, уметь ковать и т. д. Иван – плотник, но нельзя сказать, что такое человек вообще: плотник или не-плотник; Пётр умеет ковать железо, но нельзя сказать о человеке вообще: кузнец он или не-кузнец. Тот факт, что Иван стал плотником, а Пётр кузнецом, показывает только, что при известных обстоятельствах, бывших в жизни Ивана, человек становится плотником, а при известных обстоятельствах, бывших в жизни Петра, становится кузнецом. Точно так при известных обстоятельствах человек становится добр, при других зол»[170].

Кроме упомянутых выше авторов, Раскольников из «Преступления и наказания» мог бы читать еще и такие книги:

• «Единственный и его собственность» (1844) Макса Штирнера. Суть этой философской работы в том, что человек сам определяет для себя, что такое закон, мораль и честь. Это очень напоминает идеи, которые позже развивал Раскольников, не так ли?

• «Происхождение видов» (1859) Чарльза Дарвина, где естественный отбор – основной механизм эволюции видов. Вскоре, однако, эти научные открытия, имевшие биологическое значение, стали интерпретироваться в социальном контексте и вульгаризировались до идеи, что в обществе, как и в природе, выживает сильнейший. Авторитет науки сделал свое дело, и такая интерпретация получила широкое распространение и оправдание.

• «Жизнь Иисуса» (1863) Эрнеста Ренана, где Иисус показан не как божественная личность, а как человек, что подрывало традиционные религиозные представления.

Именно такие идеи господствовали в то время, когда Раскольников сочинял свою теорию:

• Атеизм: Бога нет, а Иисус – просто человек.

• Индивидуализм: человек сам определяет для себя, что такое закон и мораль.

• Социальный дарвинизм: выживает сильнейший – это якобы имеет научное обоснование и выводит данную максиму за пределы нравственного поля.