Фёдор Михайлович Достоевский профессиональным юристом не был, но и его частная жизнь, и его художественные интересы теснейшим образом связаны с областью права.
Учась в Главном инженерном училище в Санкт-Петербурге, Достоевский оставался страстным читателем художественной литературы, в которой нравственный выбор, криминальная подоплека и юридическая ответственность ставились в основание проблематики. Это в первую очередь, конечно же, и «Капитанская дочка», и «Пиковая дама», и «Дубровский», и «Ревизор», и «Мертвые души».
Известен даже житейский эпизод, связавший пьесу Гоголя с жизнью Достоевского, правда, произошел он не в годы учебы, а значительно позже: 14 апреля 1860 года Достоевскому довелось сыграть роль почтмейстера Шпекина в благотворительном спектакле[147].
Друг братьев Достоевских А. П. Милюков описывает и такой случай из собраний петрашевцев:
«Однажды, я помню, речь зашла о Державине, и кто-то заявил, что видит в нем скорее напыщенного ритора и низкопоклонного панегириста, чем великого поэта, каким величали его современники и школьные педанты. При этом Ф. М. Достоевский вскочил, как ужаленный, и закричал:
– Как? Да разве у Державина не было поэтических вдохновенных порывов? Вот это разве не высокая поэзия?
И он прочел на память стихотворение “Властителям и Судиям” с такою силою, с таким восторженным чувством, что всех увлек своей декламацией и без всяких комментарий поднял в общем мнении певца Фелицы»[148].
Испытал Достоевский и влияние французских просветителей: Вольтера, в чьих повестях «Кандид» и «Задиг» подняты вопросы справедливости, прав человека и судебных ошибок; Жан-Жака Руссо с его «Общественным договором» о естественном праве, социальной справедливости и общественном устройстве. Из более поздних французских писателей Достоевский восхищался Оноре де Бальзаком, мастерски изображавшим сложные социальные и правовые отношения в обществе, и Виктором Гюго, особенно его романом «Отверженные», глубоко исследовавшим отношения закона, справедливости и милосердия.
На правовое сознание писателя повлияли и поэты-бунтари – Фридрих Шиллер, Джордж Байрон, Генрих Гейне.
Достоевскому довелось испытать судебную и пенитенциарную систему и на собственном опыте. Это и предопределило в дальнейшем литературно-правовую рефлексию в его творчестве[149].
15 апреля 1849 года Достоевский прочел на собрании кружка петрашевцев письмо Белинского к Гоголю. Об этом вспоминал А. П. Милюков: «Фёдор Михайлович … прочел это письмо на вечере и потом, как сам он говорил, читал его в разных знакомых домах и давал списывать с него копии»[150]. В ночь на 23 апреля 1849 года 34 члена кружка Петрашевского, включая писателя, были арестованы. Восемь месяцев Достоевский провел в заключении в Петропавловской крепости. По итогам следствия ему был вынесен приговор: «…отставного инженер-поручика Достоевского, за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского и злоумышленного сочинения поручика Григорьева, – лишить на основании Свода военных постановлений … чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием»[151].
В последний момент, уже перед самым расстрелом на Семёновском плацу, смертную казнь заменили каторжными работами в Сибири.
Вот это упомянутое в приговоре «недонесение» – важное слово: именно «недонесение» – та самая черта, которая в сознании Достоевского различает законы христианские и кесаревы. «Недонесение» как выбор в пользу Закона Божьего, а не кесарева, писатель изобразил еще за год до ареста в рассказе «Честный вор», герои которого – чиновник-повествователь и Астафий Иванович – прощают воров: в ситуации выбора между законом и благодатью они выбирают благодать и прощение, то есть недоносительство, которое, с юридической точки зрения, является правонарушением. Сюжет рассказа отражает и личную позицию писателя, выбравшего для себя именно такую линию поведения во время следствия по делу петрашевцев. Сам Достоевский вспоминал: «Я вел себя перед судом честно, не сваливал своей вины на других и даже жертвовал своими интересами, если видел возможность своим признанием выгородить из беды других. Но я повредил себе: я не сознавался во всём и за это наказан был строже» (XXVIII, I, 224).
Выбору «не доносить» Достоевский оставался верен всю жизнь. Он никогда не обращался в полицию по поводу мелких краж, которые учиняли его денщик, булочник или портной. Даже в более серьезных случаях писатель не просто отказывался от судебного преследования, но и помогал своему обидчику. Так, в 1879 году его пытался ограбить крестьянин Фёдор Андреев, после чего Достоевский заплатил за него штраф в 16 рублей. Этот сюжет, как и водится в художественной вселенной Достоевского, предсказан им еще в «Неточке Незвановой» (1849), где безымянный помещик отказывается от уголовного суда над скрипачом Ефимовым, прощает его и дает ему в дорогу денег.
Не донесет на Раскольникова и Соня Мармеладова, выбравшая из двух путей – донести или разделить с Раскольниковым его философию – путь третий: истово поверить в его душу и его способность к раскаянию.
А вот другой биографический пример, отразивший отношение Достоевского к праву. Отец жены писателя, Анны Григорьевны Сниткиной, завещал ей, сыну и их матери дома на окраине Петербурга. Своим правом Анна Григорьевна могла воспользоваться только после совершеннолетия. Став женой Достоевского, она мечтала продать дом, чтобы выплатить, наконец, часть долгов мужа. Но до этого, так как сама распоряжаться своим правом она еще не могла, поскольку не достигла двадцати одного года, а Достоевский решительно отказался быть ее попечителем, Анна Григорьевна передала доверенность матери, та (вместе с двумя другими доверенностями) – ее сестре, та – своему мужу, а тот – знакомому. «Этот господин, – вспоминала Анна Григорьевна, – пользуясь в течение трех-четырех лет доходами с домов, не нашел нужным уплачивать казенных налогов. Накопились крупные недоимки, и дома были назначены к продаже с публичного торга. … Господин, управлявший нашими домами, совершил фиктивные условия с подставными лицами, которым будто бы отдал дома в аренду на десять лет, и получил вперед все деньги. Эта сделка обнаружилась лишь на торгах, и понятно, что не нашлось желающих купить дома. Тогда негодяй приобрел их, заплатив казенные недоимки, то есть за несколько тысяч получил три дома, два больших флигеля и громадный участок земли. Таким образом на долю матери, брата и меня не осталось ничего. Конечно, мы могли бы начать процесс, но у нас не было средств, чтобы его вести. К тому же, возбудив его, мы должны были бы привлечь к ответственности мужа моей сестры»[152]. Достоевский поддержал жену в ее намерении отказаться от судебного иска – и здесь нравственные соображения оказались для него выше соображений материальных.
В этом житейском эпизоде важно вот что: во-первых, мошенническая тактика князя Валковского из «Униженных и оскорбленных» (1861) очень напоминает действия управляющего, с которым столкнулись Сниткины; во-вторых – описано это было Достоевским в его романе задолго до того, как похожий сюжет случился в его жизни[153].
После ссылки Достоевский также не раз сталкивался с судебной системой: в 1873 году – по делу о нарушении цензурного устава, в 1879-м – выступил свидетелем в суде (хотя был потерпевшим). Неоднократно писателю грозила долговая тюрьма. Среди его знакомых были лучшие юристы эпохи[154]: А. Ф. Кони, А. В. Лохвицкий, В. П. Гаевский.
В переходную пореформенную эпоху, когда прежний уклад изживал себя, а новый еще не сложился, когда дал знать о себе нигилизм не только базаровского толка, но и правового, многие писатели вводили в свои произведения вопросы и сюжеты, связанные с юридической сферой. Не был исключением и Достоевский. Накануне судебной реформы в его творчестве «наблюдается возрастание значимости криминально-судебной проблематики в структуре произведения: от периферийного мотива суда над Горшковым в “Бедных людях” до “книги очерков” о каторге (“Записки из Мертвого дома”) и криминального романа “Униженные и оскорбленные”»[155].
Всю оставшуюся жизнь после каторги Достоевский уделял пристальное внимание судебным процессам и вел активную общественную деятельность, связанную с судебной и пенитенциарной сферой. В февральском номере «Дневника писателя» за 1876 год Достоевский семикратно повторяет формулу «я не юрист», но «утверждает свое право суда над действительностью»[156]. В октябрьском и декабрьском «Дневнике писателя» за тот же год Достоевский разбирал дело крестьянки Екатерины Корниловой. И ему удалось не только доказать ее невиновность, но и добиться ее оправдания.
С исследованием правовой сферы оказалась тесно связана и тема детства – одна из самых острых в творчестве Достоевского. Она туго переплетена с вопросом отношений между поколениями, между отцами и сыновьями. В 1876 году Достоевский вместе со знаменитым юристом А. Ф. Кони посетил Санкт-Петербургскую земледельческую колонию для несовершеннолетних, основанную в 1871 году. В ту эпоху это было одно из лучших исправительно-воспитательных заведений. Здесь жили всего лишь около семидесяти воспитанников: содержание каждого из них обходилось недешево, а колония была небогата. В том же 1876 году в «Дневнике писателя» Достоевский посвятил своему визиту в колонию главу «Колония малолетних преступников. Маленькие и дерзкие друзья человечества»[157].
И романы Достоевского, и его «Дневник писателя» полны криминальных сюжетов. Опыту каторги посвящены «Записки из Мертвого дома» – в этой книге писатель отразил типажи преступников и глубоко размышлял о природе различных преступлений, о сути и необходимости наказания. Криминальные сюжеты легли в основу его романов «Преступление и наказание», «Бесы», «Идиот», «Братья Карамазовы».
Сразу после смерти Достоевского к исследованию криминальной темы в его творчестве приступили А. Ф. Кони и Н. К. Михайловский, и долгое время она оставалась предметом интереса исключительно юристов, которые рассматривали ее как художественную иллюстрацию правового положения дел в обществе.
Исследователи считают, что Достоевский «внес огромный вклад в криминологию и девиантологию, а также пенитенциарное – уголовно-исполнительное право. В его творчестве нашли отражение многие основополагающие институты уголовного права и процесса (сущность преступления, цели наказания, вменяемость и невменяемость, явка с повинной, неотвратимость наказания, достижение истины по уголовному делу)»[158].
Правовая рефлексия Достоевского, не будучи узкопрофессиональной юридической, включала в свое поле глубокий христианский философский подтекст и опередила «направление поиска целой плеяды правоведов и ученых-юристов (А. Ф. Кони, Б. Н. Чичерин, А. А. Лушников, Н. М. Коркунов, В. Г. Щеглов, Е. Н. Трубецкой, П. И. Новгородцев, П. Е. Казанский, А. С. Ященко, И. В. Михайловский, Л. И. Петражицкий, Е. В. Спекторский и др.)»[159]. О вкладе Достоевского в юриспруденцию сказал в своей речи по случаю столетнего юбилея писателя знаменитый адвокат А. Ф. Кони: «Я не опасаюсь, что меня спросят: “Какое отношение может иметь Фёдор Михайлович Достоевский к собранию юристов?” – и не думаю поэтому, что слово мое будет неуместным… Слово о великом художнике, который умел властно и глубоко затрагивать затаенные и нередко подолгу молчаливые струны сердца, не может быть неуместным в среде деятелей, посвятивших себя изучению норм, отражающих на себе душевную потребность людей в справедливости и искание наилучшего ее осуществления»[160].
Н. А. Бердяев в своей работе «Миросозерцание Достоевского» связывает интерес писателя к криминальному сюжету с исследованием вопроса о свободе, ибо без свободы невозможно зло, но и добро также невозможно, потому что не является добром то, что не стало личным выбором: «Свобода – иррациональна, и потому она может создать и добро, и зло. Но отвергнуть свободу на том основании, что она может породить зло, значит породить зло еще большее»[161]. И далее Бердяев пишет: «Путь свободы переходит в своеволие, своеволие ведет к злу, зло – к преступлению. Проблема преступления занимает центральное место в творчестве Достоевского. Он не только антрополог, но и своеобразный криминалист. Исследование пределов и границ человеческой природы приводит к исследованию природы преступления. В преступлении человек переходит эти пределы и границы. Отсюда необычайный интерес к преступлению. Какую судьбу претерпевает человек, преступающий границы дозволенного, какие перерождения в его природе от этого происходят? Достоевский раскрывает онтологические последствия преступления. И вот оказывается, что свобода, перешедшая в своеволие, ведет ко злу, зло – к преступлению, преступление с внутренней неизбежностью – к наказанию. Наказание подстерегает человека в само́й глубине его собственной природы»[162].
Интерпретируя зло как следствие человеческой природы, Достоевский отрицал мысль о социальной природе зла, потому что такое объяснение снимает с человека личную этическую ответственность: «Верить … в то, что злодей, вследствие давления среды, не мог не убить, я не в состоянии и допускаю в сём случае лишь самое малое число исключений, у нас же сделали общее правило» (XXI, 264).
Для Достоевского объяснение преступления, сводящееся к социальной среде и ее несовершенствам, означает непонимание человеческой природы: «Ясно и понятно до очевидности, что зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекари-социалисты, что ни в каком устройстве общества не избегнете зла, что душа человеческая останется та же, что ненормальность и грех исходят из нее самой…» (XXV, 201).
«Зло заложено в глубине человеческой природы, в ее иррациональной свободе, в ее отпадении от природы божественной, оно имеет внутренний источник»[163], – замечает об этой позиции Достоевского Бердяев. И именно ради утверждения свободы человека ему нравственно необходимо наказание как путь возвращения к Богу: «Человек сам не может примириться с тем, что он не ответствен за зло и преступление, что он не свободное существо, не дух, а отражение социальной среды…»[164].
О необходимости наказания, соразмерного преступлению, писал и Достоевский: «Не хотел бы я, чтобы слова мои были приняты за жестокость. Но всё-таки я осмелюсь высказать. Прямо скажу: строгим наказанием, острогом и каторгой вы, может быть, половину спасли бы из них. Облегчили бы их, а не отяготили. Самоочищение страданием легче, – легче, говорю вам, чем та участь, которую вы делаете многим из них сплошным оправданием их на суде. Вы только вселяете в его душу цинизм, оставляете в нем соблазнительный вопрос и насмешку над вами же. Вы не верите? Над вами же, над судом вашим, над судом всей страны! Вы вливаете в их душу безверие в правду народную, в правду Божию; оставляете его смущенного… Он уходит и думает: “Э, да вот как теперь, нету строгости. Поумнели, знать. Боятся, может. Значит, оно можно и в другой раз так же. Понятно, коли я был в такой нужде – как же было не своровать”» (XXI, 19). Иными словами, по Достоевскому, юридическая ответственность за преступление есть нравственное требование самого преступника[165].
Примечательно, что эту же мысль высказал и А. Ф. Кони в своих воспоминаниях о Л. Н. Толстом. Он описал случай из собственной практики, который лег в основу «Воскресения». Суть такая: клиент Кони, молодой человек, некогда соблазнил девушку, она стала проституткой, совершила кражу, ее судили, а ему довелось быть присяжным. И во время суда он ее узнал, счел себя виновным перед ней, и, надеясь искупить вину, решил на ней жениться. «Можно себе представить, что пережил он, прежде чем решиться пожертвовать ей во искупление своего греха всем: свободой, именем и, быть может, каким-либо другим глубоким чувством. Вот почему так настойчиво требовал он осуществления того своего права, которое великий германский философ называет правом на наказание»[166]. Хотя этот рассказ знаменитый адвокат включил в свои воспоминания о Толстом, «право на наказание» – мысль очень достоевская.
По Достоевскому, преступление может совершить только личность. Бердяев в связи с этой философской основой криминального сюжета у Достоевского выводит очень важную для нашего сюжета формулу: «Если существует человек, человеческая личность в измерении глубины, то зло имеет внутренний источник, оно не может быть результатом случайных условий внешней среды. И соответствует высшему достоинству человека, его богосыновству думать, что путь страдания искупает преступление и сжигает зло»[167]. Слово «богосыновство» отражает и сюжет нашей книги – сюжет, в котором мы обосновываем, что зло – нечто большее, чем порождение внутреннего порока или порока внешнего, что оно – состояние человеческого духа в отсутствие отца, внешнего или внутреннего.
Герои Достоевского приходят к мыслям о богооставленности в периоды наибольшего внутреннего упадка, и сюжет про каждого из них – сюжет не Иова, а блудного сына, который сам оставил отца, но не хочет себе в этом признаваться и вину за свою «оставленность» перекладывает на родителя.