Грань меж добром и злом, сотрись…
Шекспир, «Макбет»
Глобальные перемены общественного сознания, которые происходили в пореформенное время, сделали вопрос о роли женщины в обществе, о ее месте, ее правах и обязанностях наравне с мужчинами одним из самых обсуждаемых: «…все последующие за отменой Крепостного права реформы в первую очередь были ориентированы на мужское население и их права: земля выделялась на мужчин, земства формировались из мужчин. Женское образование существенно отличалось от мужского во всех аспектах. Даже после великих реформ оставался вопрос о роли женщины в русском обществе и перспективах ее личностного развития»[119]. В то же время женский труд привлекался все активнее, потому что развивалась промышленность. Условия работы были тяжкими. Кроме того, «необходимость работать была зачастую вынужденной: женщинам нужно было содержать семью, поэтому им приходилось осваивать новые профессиональные роли. Таким образом, не только идеи женской эмансипации, но и финансовая необеспеченность становятся движущей силой “женского вопроса”»[120].
Вслед за Островским Лесков также ставил вопросы об эмансипации женщин. Свои мысли он думал отразить не только в публицистике, но и в серии из двенадцати очерков. Посылая «Леди Макбет Мценского уезда» редактору журнала «Эпоха» Н. Н. Страхову, Лесков пояснял: «“Леди Макбет нашего уезда” составляет 1-й № серии очерков исключительно одних типических женских характеров нашей (окской и частью волжской) местности. Всех таких очерков я предполагаю написать двенадцать, каждый в объеме от одного до двух листов, восемь из народного и купеческого быта и четыре дворянского. За “Леди Макбет” (купеческого) идет “Грациэлла” (дворянка), потом “Майорша Поливодова” (старосветская помещица), потом “Февронья Роховна” (крестьянская раскольница) и “Бабушка Блошка” (повитуха)» (X, 253). Хотя замысел этот реализован не был, само его наличие свидетельствует о том, что писателя интересовал цельный женский характер. Лесков, размышляя об эмансипации женщин, взвешивал все pro et contra. И если не принять во внимание его размышлений над этой темой, то «Леди Макбет Мценского уезда» – это просто страшная сказка с неявной моралью.
Занимая двойственную позицию по женской эмансипации, соединяя элементы консервативной мысли и мысли прогрессивной, Лесков много писал о «женском вопросе». Среди его статей на эту тему: «Русские женщины и эмансипация» (1861), «О женском отделении нашей типографии» (1863), «Несколько слов ответа домашнему летописцу “Русского слова” по поводу типографских наборщиц» (1863), «Николай Гаврилович Чернышевский в его романе “Что делать?”» (1863), «Загробный свидетель за женщин. Наблюдения, опыты и заметки Н. И. Пирогова, изложенные в письме к баронессе Э. Ф. Раден. С предисловием и послесловием Н. С. Лескова» (1886), «Специалисты по женской части» (1867) и другие.
Лесков обосновывал мысль, что государству экономически выгодно, чтобы женский труд оплачивался хорошо. Он принимал личное участие в судьбах женщин, занявшихся творческими профессиями[121], и судил об их достижениях с профессиональной, а не с гендерной точки зрения: хлопотал о тех, кто вдохновенно трудился, возмущался теми, кто был не способен вести дела.
Одновременно Лесков выступал против того, что понимал как квазиэмансипацию – в этом он усматривал нравственный нигилизм. В статье «Русские женщины и эмансипация», мысли которой позже были проиллюстрированы им в очерке «Леди Макбет Мценского уезда», писатель оппонирует тезису Белинского о том, что «воспитание женщины должно гармонировать с ее назначением, и только прекрасные стороны бытия должны быть открыты ее ве́дению, а обо всем прочем она должна оставаться в милом простодушном незнании»[122]. Лесков настаивает на том, что пропаганда подобного рода взглядов привела к тому, что «убила в самих женщинах естественное стремление к праву разумно пользоваться своею свободой»[123] и к тому, что они стали безнравственно ею пользоваться, нарушая общественные законы, что привело в итоге к толкованию эмансипации как женской безнравственности: «Всё безнравственное, созданное во французском обществе литературою известного направления и деморализированными нравами общества, нашло симпатию между многими русскими женщинами и сделалось известным у нас под именем эмансипации. Это несчастное смешение понятий эмансипации с понятием о нарушении всех нравственных законов и добровольно принятых обязанностей было и есть причиною того, что даже не самые отсталые умы многих европейских стран страшатся женской эмансипации едва ли не более чем занесения в их благополучные страны турецкой чумы»[124].
При этом Лесков признает, что русский гражданский кодекс в отношении прав женщины на владение собственностью прогрессивнее кодексов европейских[125]. В «Леди Макбет Мценского уезда» эта мысль иллюстрируется отнюдь не бедственным положением овдовевшей Катерины Львовны: «Не пропадать же коммерческому делу. Катерина Львовна жена своему мужу законная; долгов в виду нет, ну и следует, стало быть, допустить ее, и допустили. Живет Катерина Львовна, царствует…» (I, 122).
В статье писатель связывает истоки нравственности со свободой, свобода и нравственность, по Лескову, взаимообусловлены: «Рабство, в какой бы форме оно ни выражалось, в виде ли насилия и деспотизма, или в виде “рыцарского любовного служения” и беспрерывной опеки контрольного характера, – всегда плохая почва для развития гражданских добродетелей»[126].
Несвободные люди легко принимают безнравственность за свободу. Новые идеи, пришедшие из Франции, вскружили многим людям головы, и эмансипация стала пониматься ими как свобода от нравственных норм: «Весьма естественно, что русские женщины, нимало не знакомые с законами человеческого права, никогда не останавливавшиеся над его принципами, не вдававшиеся в изучение общественной физиологии, не могли быть разборчивыми в выборе путей к освобождению себя от зависимости, которая становилась им невтерпеж, и бросились искать свободы, ничего не уважая, тем анархическим путем, который наделал столько горя и профанировал у нас слово “эмансипация”. Повторяем: всё это не могло быть иначе при известном социальном положении и служит только доказательством старого афоризма, что рабство растлевает нравы»[127].
Бывший раб становится деспотом, и это правило распространяется и на женщин: «Вырываясь всеми позволительными и непозволительными способами из цепей мужского и семейного деспотизма, русская женщина сама часто делалась самым ярым, самым неистовым деспотом и в семье, и в обществе. Поправ права беззаконные, права, стеснявшие ее свободу, она стремилась упрочить свою самостоятельность попранием чужих прав, нередко самых святых, самых законных, – словом, тех самых прав, которые только что отстояла для самой себя»[128].
В статье Лесков объяснил судьбу обеих Катерин – и Кабановой, и Измайловой. А судьба обеих такова, что без образования, без общественного дела, без интеллектуального кругозора обе они оказались обречены искать в любви не просто утешение, но сам смысл жизни. Но любовь такого рода в большинстве случаев приводит к падению, потому что законного спутника жизни любить оказывается невозможно, а отношения на стороне – безнравственны, да и тоже приводят к разочарованию: «Обман, деспотизм, недостойное предпочтение и разное другое безобразие любимого человека возмущает их; они ищут средства примириться с жизнью и не находят его, потому что все другие интересы жизни чужды им. За пределом семьи нет ничего, что могло бы интересовать их …. Словом, широкий мир мысли и самостоятельного труда неведом им, рожденным для жизни, но воспитанным исключительно “для любви и счастья”»[129].
Эта мысль подтверждается в повести интеллектуальной и нравственной пустотой Катерины Измайловой: героиня томится скукой, но, не имея интеллектуальных и нравственных запросов, не может ее побороть: «Читать Катерина Львовна была не охотница, да и книг к тому ж, окромя киевского патерика, в доме их не было» (I, 98).
В статье «Русские женщины и эмансипация» Лесков замечает: «Сила этого воспитания беспрестанно заставляет их (женщин. – Г. С.) искать жизни только в любви, а любовь не всегда сопутствует жизни …. Кроме того, любовь может быть попрана, разрушена без вины женщины. Тогда начинается борьба чувства с долгом и с разумом, пребывающим в девственном неразвитии и потому не оказывающим сильных сопротивлений. Долго иногда длится эта мучительная борьба, много льется видимых и невидимых миру слез, пока наконец вопрос на жизнь и смерть решится. Наконец неумолимая потребность любить берет верх над рассудком, соображения путаются, расчет теряется, вера в новую любовь, в новую жизнь обхватывает всё существо женщины, неотразимое влечение является во всём своем всесилии и… происходит то, что просвещенные народы условились называть “падение женщины”. Начинается новая жизнь и новые разочарования»[130].
В повести эта мысль также художественно отражена: в первой главе Катерина Львовна заявлена не как страстная натура, томящаяся без истинной любви, а как человек, безгранично скучающий в мужнем дому, и этот мотив скуки уже в зачине повторяется трижды: «скука непомерная в запертом купеческом терему с высоким забором и спущенными собаками»; «довольствие и доброе житье Катерины Львовны в свёкровом доме было самое скучное»; «скучною жизнью жилось Катерине Львовне в богатом свёкровом доме» (I, 98).
Повествование построено так, что скука со временем не рассеивается, а преумножается до состояния трагического окаменения. Обездвиженность сообщается даже дому, при описании которого лишь единожды используется глагол, и таким образом текст воссоздает исключительно статичное пространство: «Везде чисто, везде тихо и пусто, лампады сияют перед образами, а нигде по дому ни звука живого, ни голоса человеческого» (I, 97).
А если движение какое-то и есть, то безвыходное, бесцельное, по замкнутому кругу, как бы предвещающее ход дальнейшего повествования: «Походит, походит Катерина Львовна по пустым комнатам, начнет зевать со скуки и полезет по лесенке в свою супружескую опочивальню, устроенную на высоком небольшом мезонинчике. Тут тоже посидит, поглазеет, как у амбаров пеньку вешают или крупчатку ссыпают, – опять ей зевнется, прикорнет часок-другой, а проснется – опять та же скука русская, скука купеческого дома, от которой весело, говорят, даже удавиться» (I, 98).
И всё, что дальше делает Катерина Львовна, – всё от скуки, и никаких других более высоких или более низких соображений у нее нет: «Она действует и живет в мутном, демоническом сне: от скуки идет смотреть на забавное игрище в начале повести, воспринимая, между прочим, его как вполне реальное, о чем свидетельствует диалог с ее будущим полюбовником. От скуки принимает соблазн прелюбодеяний, а вот уже далее злоба разнузданной гордыни всё сильнее и сильнее околдовывает ее и в конце повести превращает в камень»[131].
Безделье и скука, на которые обречена Катерина Измайлова, связаны с еще одним важным кругом размышлений Лескова – о том, что человеку нравственно необходимо иметь и делать свое дело. Необходимость делать свое дело касается и женщин, основой нравственности которых, как и у мужчин, Лесков видел прилежный труд в сочетании с религиозной жизнью. Для Лескова практическая деятельность – одна из основ нравственности. «Его праведники и праведницы отличаются практической деятельностью и конкретной заботой о ближнем»; «Практическая деятельность и особенно исполнение долга характеризуют идеальных женщин в творчестве Лескова»[132]. Катерина же Львовна ничем не занимается – всякая практическая деятельность, да даже и просто созерцательность ей абсолютно чужды.
Актуальная постановка вопроса у Лескова (скука – первопричина преступления) подтверждается неожиданным сходством его «Леди Макбет» с «Мадам Бовари» Флобера (французский роман был переведен на русский язык в 1858 году). И Эмма Бовари, и Катерина Измайлова вышли замуж не по любви, обеих снедала скука, и единственной отдушиной для обеих героинь стала плотская страсть. Обе женщины не считаются с социальными запретами, не испытывают чувства вины. В этом смысле их поведение напоминает мужское в подобных обстоятельствах: «По словам Бодлера, мадам Бовари оказывается “странным андрогином”, который “сохранил свою привлекательность мужской души в очаровательном теле женщины”. Следуя нормам мужского поведения, Эмма Бовари (как и Катерина Львовна) отдается тому, кто не равен ей. Бодлер ее называет “маленькой леди Макбет, спаренной с неспособным капитаном”»[133].
Итак, повесть становится иллюстрацией мысли Лескова о «женском вопросе», где в единый узел завязаны и внешние социальные обстоятельства, и внутренняя неспособность иных женщин к нравственным и интеллектуальным запросам. Какую же перспективу намечает автор в разрешении этого вопроса и какую роль для этой перспективы играют отсылки к другим художественным произведениям?