Николай Семёнович Лесков родился в феврале 1831 года в селе Горохово Орловской губернии. Отец его, Семён Дмитриевич Лесков, был выходец из духовной среды и служил в Орловской уголовной палате. Он дослужился до потомственного дворянства и имел репутацию дотошного следователя, способного распутывать самые сложные дела.

О своем отце писатель рассказывал в письме к П. К. Щебальскому от 16 апреля 1871 года: «У меня был отец, большой замечательный умник и дремучий семинарист, в которого, однако, влюбилась моя мать, чистокровная аристократка. Отец мой был близок к Рылееву и Бестужеву, попал на Кавказ, потом приехал в Орел, женился и при его невероятной наблюдательности и проницательности прослыл таким уголовным следователем, что его какие-то сверхъестественные способности прозорливости дали ему почет, и уважение, и всё что Вы хотите, кроме денег, которыми его позабыли»[105]. После 1839 года отец Лескова поссорился с начальством, и семья переехала в село Панино, неподалеку от города Кромы. Через десять лет после переезда Семён Дмитриевич скончался от холеры.

Николай поступил в гимназию, но учеба давалась ему тяжело, в чем обнаруживается странное сходство Лескова с Некрасовым, который также не преуспел, обучаясь в гимназии. Тем не менее юноша много читал, пользуясь книгами богатой библиотеки своей тетки, Александры Васильевны Зиновьевой, жившей в Орле.

Получив свидетельство об окончании лишь пяти классов гимназии, в июне 1847 года Лесков поступил на службу канцеляристом в Орловскую палату уголовного суда, где ранее служил его отец. Уже через год Лесков стал помощником столоначальника, а еще через год был переведен в штат Киевской казенной палаты на должность помощника столоначальника по рекрутскому столу ревизского отделения. В июне 1853 года он был произведен в коллежские регистраторы, а в октябре того же года стал столоначальником и позже получил чин губернского секретаря. В тот период жизнь его была связана с криминалистикой гораздо больше, чем с литературой.

В 1850 году Лесков вольнослушателем стал посещать Киевский университет. Он изучал польский язык, увлекся иконописью, участвовал в религиозно-философском студенческом кружке, общался с паломниками, старообрядцами и сектантами.

В 1857 году, закончив свое обучение в университете и оставив государственную службу, Лесков перешел на работу в частную коммерческую компанию. По ее делам он много путешествовал по России, что, как он сам позже писал, позволило ему увидеть страну в самых разных ее проявлениях.

«Он знал Русь “от Черного моря до Белого и от Брод до Красного Яру” и любил заявлять “я сам народ” и вместо проблемных романов писал “случаи из жизни”»[106].

«Народную русскую толщу он знал лучше других классиков»[107].

Лесков видел, что «сверху донизу совершаются беззакония и злоупотребления, и принялся по-своему вычищать сор русской жизни»[108]. Уже в ранней публицистике – например, в статьях «Несколько слов о полицейских врачах в России» и «Полицейские врачи в России» (обе 1860) – он разоблачает взяточничество и предлагает увеличить годовое содержание врачей, чтобы взятка не становилась условием их выживания. Но к моменту выхода повести «Леди Макбет Мценского уезда» Лесков, публиковавший свои первые произведения под псевдонимом М. Стебницкий, успел уже стать изгоем в литературном сообществе. Это произошло после выхода в свет его первого романа «Некуда» (1864), сатирически изображавшего быт нигилистической коммуны. Роман этот возмутил Писарева. В статье «Прогулка по садам российской словесности», подвергнув «Некуда» уничижительной критике, Писарев задавался вопросами: «1) Найдется ли теперь в России – кроме “Русского вестника” – хоть один журнал, который осмелился бы напечатать на своих страницах что-нибудь выходящее из-под пера г. Стебницкого и подписанное его фамилиею? 2) Найдется ли в России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожен и равнодушен к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем себя повестями и романами г. Стебницкого?»[109]

Лескова не принимали ни консерваторы, ни демократы-разночинцы. «Честные, моралистические, не лишенные здравого смысла, весьма “английские” взгляды … шли вразрез как с “левыми”, так и с “правыми” идеями русского общества XIX века. Его убеждения, которые он пронес через всю свою жизнь, были предметом нападок и обвинений со стороны радикалов и критиков. Отношение к Лескову как к автору западные ученые сравнивают с литературной репутацией Редьярда Киплинга, который также страдал от нападок критиков на его творчество и политические идеи»[110].

«Леди Макбет Мценского уезда» Лесков писал в 1864 году, гостя у брата в Киеве. Окончание работы датировано 26-м ноября. Повесть давалась эмоционально тяжело, о чем автор сообщал писателю В. В. Крестовскому: «Когда я писал свою “Леди Макбет”, то под влиянием взвинченных нервов и одиночества чуть не доходил до “бреда”. Мне становилось по временам невыносимо жутко, волос поднимался дыбом, я застывал при малейшем шорохе, который производил сам движением ноги или поворотом шеи… С тех пор избегаю описаний таких ужасов…»[111].

В замысле повести отразились несколько источников. Во-первых, очевидные – «Макбет» Шекспира и «Гроза» Островского; во-вторых – сюжет лубочной картинки «О купеческой жене и приказчике»[112]; в-третьих – личные воспоминания самого автора, о которых он поведал в автобиографических записях «Как я учился праздновать»: «Раз одному соседу старику, который “зажился” за семьдесят годов и пошел в летний день отдохнуть под куст смородины, нетерпеливая невестка влила в ухо кипящий сургуч. Я помню, как его хоронили. Ухо у него отвалилось. Потом ее на Ильинке на площади “палач терзал”. Она была молодая, и все удивлялись, какая она белая»[113]. Вот для сравнения соответствующий отрывок из повести: «На торговой площади» палач отсчитал положенное число сине-багровых «рубцов на обнаженной белой спине Катерины Львовны…» (I, 131).

Впервые повесть была опубликована в журнале братьев Достоевских «Эпоха» в 1865 году[114]. Повторно – в 1867 году в книге «Повести, очерки и рассказы М. Стебницкого», для которой первоначальный журнальный вариант был сильно переработан. Ни в 1865-м, ни в 1867 году рецензий на повесть не появилось.

Главная героиня повести, Катерина Измайлова, не типична для русской литературы: Лесков впервые явил женщину-убийцу. Она убивает холодно и по расчету, движима лишь необоримым вожделением, а вовсе не аффектом или необходимостью самозащиты[115]. Вот как это новаторство сформулировал Д. П. Святополк-Мирский в своей знаменитой «Истории русской литературы»: «Это очень сильное исследование преступной страсти женщины и веселого цинического бессердечия ее любовника. Холодный беспощадный свет льется на всё происходящее и обо всём рассказано с крепкой “натуралистической” объективностью»[116].

Вывихнутое нравственное сознание героини уловил и отразил в опере «Катерина Измайлова» Д. Д. Шостакович: «За музыкальной концепцией легко прочитывается концепция этическая. На место женщины-страстотерпицы, женщины-терпеливицы, опоэтизированной вековым развитием русской оперы, выдвинута натура бунтующая и своевольная. На место традиционных “носителей зла”, которые в опере прошлого бывали либо масштабно-величественными, либо хара́ктерными и не масштабными, – выведено нечто грандиозное и вместе с тем отвратительно реальное, рельефное, бытовое, ощущаемое почти физиологически: толпа»[117].

В своей повести писатель изобразил героиню в ненормальном нравственном состоянии, поскольку именно женской любви Лесков отводил возвышающую роль. В письме Б. М. Бубнову от 14 мая 1891 года он выразил это так: «…места, занятые в старину “силой” и “страстью любовною” … надо заместить “милосердием” и“любовью” в высшем смысле этого слова, – “любовь по мысли” – по сознанию превосходства ясности ума и благородства чувств …. Байрон в переделке Алексея Толстого и говорит о “таком сердце” – о такой, возвышающей женщине и о ее творческой, благодетельной любви. … И “такое сердце” (женщины, возносящей дух мужчины выше и объединяющей его с божеством) всегда должно быть и будет предметом думы поэта. Любовь, основанная на этом, – велика и священна…» (XI, 489).

Однако своей сестре, Ольге Семёновне, он писал и о другом роде женской любви и ее влиянии на мужчину: «…любят жаркое, любят справедливость, любят халат, любят лошадь, на которой шибко ездят… Всё это называется “любить”… Любят человека, стараясь о том, чтобы он становился лучше, умнее, сведущнее, справедливее, и тогда стараются, чтобы ум его окрылялся и служил светом для других. Были и есть добрые и умные женщины, которые так любят. И мужчины, ими любимые, растут в уме и духе. И это есть хорошая любовь. А то есть другая любовь, когда женщина не объединяет мужчину с миром и лучшими идеями, а напротив – отторгает его даже от лиц, к которым он должен бы чувствовать нравственный долг… Это тоже делается по любви, но это есть любовь глупая, и низкая, которая не внушает уважение и не даст мужчине развить его лучшие дарования … Лучше было бы даже, если бы такой любви совсем и не было, или бы ее называли по крайней мере не любовью, а тем, чем ее следует называть, т. е. глупостью и озорством…»[118].

Вопрос о том, как появился диковинный для русской литературы XIX века образ Катерины Измайловой, почему Лесков воспринял его как востребованный эпохой, получает свой ответ в контексте дискуссий вокруг «женского вопроса», развернувшихся во второй половине XIX века.