Большов терпит крах в первую очередь как отец: его неверный расчет на преданность детей приводит его в долговую яму. Но это же приводит его и к прозрению, к новому миропониманию. Изменения в его сознании столь стремительны, что в литературе об Островском поднимался вопрос: чем такое прозрение мотивировано? Исследователи обратили внимание, что мотивация лежит не в явленном читателю тексте, а в культурном контексте, совершенно очевидном для современников драматурга.

Попробуем в этом разобраться.

Большов происходит из «низов»: «Отец-то, Самсон Силыч, голицами торговал на Балчуге; добрые люди Самсошкою звали, подзатыльниками кормили» (I, 57). Человек такого происхождения в поисках ответов на мучительные вопросы о причинах своих неурядиц опирается не на рефлексию – на веру. Для него Бог – последняя надежда и защита. Оказавшись в тюрьме, Большов осмысливает свои преступления – криминальные и нравственные – с помощью Священной Истории: «Знаешь, Лазарь, Иуда ведь он тоже Христа за деньги продал, как мы совесть за деньги продаем. А что ему за это было?» (I, 90). Говоря здесь «мы», Большов впервые с начала пьесы не отделяет себя от остальных людей, не делит мир на своих, кому дозволено всё, и чужих, с кого самый жестокий спрос. Впервые он признает, что «продавал совесть». А теперь, вслед за ним, и Лазарь продает совесть. Этим приговором Большов подводит итоговую черту под жизнью и деятельностью как минимум двух поколений – отцовского и сыновьего: оба поколения подобны Иуде, предавшему Спасителя, оба поколения утратили Образ Божий. «А там Присутственные места, Уголовная палата… Ведь я злостный – умышленный… ведь меня в Сибирь сошлют. Господи!.. Коли так не дадите денег, дайте Христа ради. (Плачет.)» (I, 90). Большов не ищет себе оправданий, он сознаёт свою вину – и сжалиться над ним просит именем Христа. Не о законе теперь речь – о милосердии.

Мотивация обращения к Богу, к подлинному образу Отца, мотивация переосмысления истинного и ложного, заложена и в трех ключевых символах, упомянутых в тексте пьесы. Это – икона, храм Божий и церковные колокола. Именно они становятся ключом к изменениям, произошедшим в мировоззрении Большова.

Вот Большов описывает Липочке и Подхалюзину сюжет, хорошо известный современникам Островского из лубочных картинок: «А вы подумайте, каково мне теперь в яму-то идти. Что ж мне, зажмуриться, что ли? Мне Ильинка-то теперь за сто верст покажется. Вы подумайте только, каково по Ильинке-то идти. Это всё равно, что грешную душу дьяволы, прости господи, по мытарствам тащат» (I, 90). И далее Большов упоминает особо почитаемую в Москве икону Иверской Божьей Матери: «А там мимо Иверской, как мне взглянуть-то на нее, на матушку?..» (I, 90).

О почитании Иверской иконы писал М. И. Пыляев: «Недалеко от Лобного места существует еще другое место, мимо которого не проходит москвич, не снявши шапки. Это Иверская часовня. Икона Богоматери, находящаяся в часовне, в таком почтении, что нет в целом году дня, в который бы она с утра до вечера не переходила из дома в дом»[100].

Большов называет икону по-простонародному – «матушкой» – и страшится ее осуждения. Иверская икона была особо почитаема в купечестве. По сказанию «О Святогорском монастыре, зовомом Иверским», она хранилась у богатого купца, жившего с единственным сыном в Трапезунде; когда купец умер, имущество его расхитили, и единственное, что сумел сохранить сын из отцовского наследия, была эта икона. Включение в текст комедии упоминания об Иверской – прямой отсыл к тому, что́ наследуют дети от своих отцов – извращенные представления о добре и зле или то, что свято и истинно.

Икона неотделима от храма, где хранится, и потому драматургу нет нужды упоминать про Иверскую часовню – она подразумевается сама собой. Естественно, что образ именно этого храма и отражен в сознании Большова и имеет для него значение.

Такая же связка – иконы и храма – подразумевается и в угрозе Аграфены Кондратьевны, когда она обращается к дочери: «Да я прокляну тебя на всех соборах!» (I, 91). Но Олимпиаду Самсоновну такая угроза не смущает: «Проклинайте, пожалуй!» (I, 91).

Так, уже в первой своей комедии Островский закладывает тему деградации патриархального уклада, при которой отцы еще сохраняют почтение и страх перед священными символами, дающими возможность раскаяться и, в конце концов, обрести отцовский образ, а у детей нет уже и этого. Новое поколение, Подхалюзин и Липочка, не деспоты, не самодуры, но они лукавые и бездушные хитрецы и ловкачи. Если они и оставят какое наследство своим детям, то это наследство точно никак не будет связано с созидательным будущим.