Комедию «Свои люди – сочтемся» Островский начал писать в 1846 году и работал над ней до первой половины 1849-го, читая каждую написанную сцену друзьям и советуясь с ними. Сцены многократно переписывались и переделывались. План и заглавие менялись: «Несостоятельный должник», «Банкрут», «Свои люди – сочтемся». В 1847 году газета «Московский городской листок» опубликовала отрывок под названием «Несостоятельный должник».

В 1849-м Островский направил свое произведение в драматическую цензуру, и цензор Гедеонов отозвался о ней так: «Все действующие лица: купец, его дочь, стряпчий, приказчик и сваха – отъявленные мерзавцы. Разговоры грязны; вся пьеса обида для русского купечества»[91]. 23 ноября 1849 года комедию в итоге запретили, но зато всю зиму 1849/50 года в различных кругах московского общества ее почти ежедневно читали П. М. Садовский, М. С. Щепкин[92] и сам автор. Островский послал рукопись и в Петербург, и столичные любители литературы также приняли комедию очень доброжелательно.

Из симбирского письма брата Михаила от 10 сентября 1849 года известно, что о пьесе высоко отозвался И. А. Гончаров: «Ты интересовался узнать, что говорил Гончаров о твоей комедии, правда, он и мне говорил более в общих выражениях, но между тем указывал на знание русского языка и сердца русского человека и на искусное введение в комедию драматического элемента»[93].

3 декабря 1849 года Островский публично читал «Свои люди – сочтемся» у М. П. Погодина, профессора русской истории, издателя и редактора славянофильского журнала «Москвитянин». Приехал Гоголь, и вот что вспоминает о нем Н. В. Берг: «…невидимо и неслышно ни для кого, подкрался коридором Гоголь и стал в дверях, прислонившись правым плечом к притолоке, и так оставался во все время чтения. … Мне вздумалось подойти к Гоголю и спросить его мнение о пиесе. Он сказал, что “при несомненном и большом таланте автора проглядывает неопытность, юность в технике дела. Необходимо, чтобы такой-то акт (он его назвал цифрой) был покороче, а такой-то подлиннее. Всё это он узна́ет впоследствии, может быть, очень скоро узнает, но пока не имеет об этом ни малейшего понятия. Пишет, как талант-самородок, сплеча, не оглядываясь и руководствуясь только вдохновением. А это не годится и невозможно. Техника – другое вдохновение; вдохновение тогда, когда нет вдохновения!.. Но талант, решительный талант!”»[94]

Сам же устроитель чтений, Погодин, записал в дневнике: «Комедия “Банкрот” удивительная»[95]. Он стал убеждать Островского издать пьесу в «Москвитянине». Островский, не без уговоров, согласился, и в 1850 году, после незначительных цензурных правок, комедия появилась на страницах мартовского номера. Почти одновременно пьеса вышла отдельным изданием в типографии Московского университета.

В демократических кругах комедию приняли одобрительно. Островским заинтересовался Некрасов. А. Ф. Писемский назвал «Банкрота» «купеческими “Мертвыми душами”», а В. Ф. Одоевский писал приятелю: «Я считаю на Руси три комедии: “Недоросль”, “Горе от ума”, “Ревизор”; на “Банкруте” я поставил нумер четвертый»[96]. А. В. Дружинин отмечал: «Ни один из русских писателей, самых знаменитейших, не начинал своего поприща так, как Островский его начал. В Англии, Германии, Франции драматическое произведение с половиной достоинств новой комедии дало бы ее автору повсеместную европейскую славу. Равнять ее с посредственностями, которой пробавлялись театры всей Европы, не было возможности, говоря о ней, невольно приходилось вспоминать труды Шеридана, Мольера, Аристофана»[97].

В марте 1850 года Островский снова ходатайствовал о постановке пьесы на сцене – и снова безуспешно. Дело усугубилось тем, что влиятельные купцы донесли на Островского в Петербург, об этом узнал император Николай I и поручил разобраться с жалобой «Комитету для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» – высшему постоянному цензурному органу, созданному в 1848 году. Комитет предъявил автору ряд претензий: дескать, он, изобразив морально низких героев, не противопоставил им добродетельных персонажей, достойных подражания, дескать, и концовка какая-то не такая – надо было показать, что злодеяние находит возмездие уже здесь, на земле, а не доживает свой век в шелках да благополучии. Неприятное для Островского заключение комитет представил царю, а тот постановил: «Совершенно справедливо, напрасно печатано, играть же запретить…», автора «иметь под присмотром»[98].

За Островским началась полицейская слежка, его признали неблагонадежным, и в начале 1851 года Александру Николаевичу пришлось оставить службу в Коммерческом суде. С этого времени Островский занялся исключительно театральной и писательской деятельностью.

Многие провинциальные театры пытались добиться разрешения на постановку «Своих людей». Особенно оказалась в этом отношении замечательна история Иркутского театра. В 1857 году руководитель театра воспользовался отъездом губернатора, и пьесу поставили, а когда губернатор вернулся, пьесу поспешно из репертуара убрали, но губернатор послал в Петербург прошение разрешить ее к постановке. Прошению было отказано.

В 1858 году, уже после смерти Николая I, когда Островский готовил к изданию свое первое собрание сочинений, он вновь обратился в цензуру за разрешением публикации «Своих людей». По ее требованию Островскому пришлось вписать в финал сцену, где квартальный является к Подхалюзину и сообщает, что должен доставить его к следственному приставу по делу о сокрытии несостоятельного купца Большова. Так порок оказывался наказан «еще на земле». Островский был очень недоволен этой редакцией, но зато в 1859 году пьеса появилась в первом томе его сочинений. В этом виде она и публиковалась вплоть до 1885 года.

9 декабря 1860 года благодаря хлопотам друзей Островского драматическая цензура допустила пьесу к постановке в новой, «добродетельной» редакции. Премьера состоялась в Петербурге в Александринском театре 16 января 1861 года. В том же году, 31 января, пьесу представил публике и московский Малый театр.