Семья Островских была тесно связана с юриспруденцией. Отец драматурга, Николай Фёдорович Островский, сын священника и выпускник Московской духовной семинарии, практиковал как частный поверенный (стряпчий). По отцовскому настоянию после окончания Московской губернской гимназии в 1840 году Островский поступил на юридический факультет Московского университета, но увлекся театром: в те годы на сцене блистали Павел Мочалов и Михаил Щепкин, которые сильно влияли на молодежь.

Проучился в университете он до 1843 года, не окончил и до 1850 года служил по протекции отца в московских судах. Именно там он наблюдал всевозможные сюжеты, картины нравов, характеров и конфликтов, связанных с законом. О том, как сама жизнь повлияла на будущего драматурга, вспоминал Н. В. Берг[80]: «Островский заговорил купеческим языком, как никто из наших писателей, потому что жил и вращался среди купцов с малого возраста. Отец его был секретарь Московского коммерческого суда. В его доме с утра до ночи толкались купцы, решая свои разные вопросы. Мальчик Островский видел там не одного банкрута, а целые десятки; а разговоров о банкротстве наслушался и бог весть сколько; не мудрено, что язык купцов стал некоторым его языком. Он усвоил его себе до тонкости»[81].

С юриспруденцией связал свою жизнь младший брат драматурга, Михаил Николаевич Островский[82]. В 1849 году он окончил юридический факультет Московского университета и был определен в канцелярию симбирского губернатора, где занимался, судя по его письмам к Александру Николаевичу, уголовными делами. В феврале 1854 года Михаил Николаевич был назначен чиновником особых поручений при государственном контролере в Петербурге. Он влиял на законотворческую деятельность в стране, став деятельным помощником В. А. Татаринова[83] в осуществлении контрольной реформы в России. Брат драматурга разработал и провел в жизнь первый закон о сохранении лесных богатств.

Сюжет пьесы «Свои люди – сочтемся» Островский позаимствовал из собственной практики в судах. В своих письмах из Симбирска (1849 год) Михаил пишет ему о деле купца И. И. Коробова, в котором обоим братьям довелось участвовать. Этот купец пытался взыскать при их посредничестве долг с некой Брызгаловой. Брызгалова же, чтобы не платить, надумала переписать свое имущество на зятя и объявить себя банкротом.

Михаил оправдывается перед братом: «Теперь хочу сказать несколько слов в свое оправдание по коробовскому делу. Ты пишешь, что я совсем его испортил и что слезы дело форменное. Так как взыскание было по протестованному векселю, то я никак не думал, что дело может испортиться оттого, что деньги будут взысканы месяцем или двумя позже. То же обстоятельство, что Брызгалова хотела объявить себя несостоятельной и имение передать зятю, не входило совсем в мои соображения, как дело мне неизвестное, о котором я узнал только от тебя недавно. … Что же касается до слез, то легко об них писать, а каково-то тому, перед кем плачут. Да еще вспомни, что Коробов уверял меня, что она отдаст при первом моем слове, а то, зная, что придется взыскивать через полицию, я, очень вероятно, не взял бы на себя такой неприятной обязанности. Сообразив это, поставь себя на моем месте и скажи откровенно, что бы ты сделал? Не забудь при том, что я совершенно не знал о том обстоятельстве, которое могло испортить дело, – намерении Брызгаловой объявить себя несостоятельной»[84]. Этот житейский сюжет и лег в основу первой комедии Островского.

Помимо коробовского дела, в письмах Михаила много и других правовых и юридических наблюдений и размышлений. Круг его знакомых также соответствующий, из юридической сферы: «Из молодых людей здесь, кажется, лучше всех Набоков и Аксаков, прокурор; оба правоведы, люди очень умные, образованные, но славянофилы»[85]. Описывает Михаил и положение дел: «В городе случается много экстраординарных происшествий: убийства чрезвычайно часты. Здесь был замечательный пример самоубийства…»[86] – и далее идет подробный пересказ истории самоубийства корнета Ниротморцева, богатого симбирского помещика, которого отправили на гауптвахту за многие безобразия («засек помещика Астраханцева до смерти, ребенка задавил и т. п.»[87]), а в острог отправить не решились, потому что он грозил кончить жизнь самоубийством, и в итоге действительно зарезался. Занимаясь этим делом, Михаил размышлял в письме о том, а была ли его смерть самоубийством: «Он такие сделал 2 глубокие раны на шее перочинным ножичком, что, если бы сам Орфила[88] был здесь, как сказал инспектор врачебной управы, то и тот сказал бы, что это убийство, а не самоубийство. Трудно представить, каким образом, сделавши одну рану, он имел силу сделать и другую: он совершенно отрезал себе голову, перерезавши всё, кроме позвонков»[89].

Затрагивал Михаил в своих письмах и правовые вопросы нравственного и психологического характера: «Кроме ревизии на моих руках уголовные дела, которые, как тебе известно, из уголовной практики уездных судов идут на утверждение к губернатору. Не так важно рассмотрение самого решения, как следствия, на коем решение основывается, ибо очень часто следы преступления остаются неоткрытыми или преступник ненайденным оттого, что следователь не умел или не хотел этого. Верная оценка таких следствий чрезвычайно важна, ибо охарактеризует способности и нравственный характер лиц, губернатору подчиненных»[90].

Письма Михаила указывают и на биографическую подоплеку пьесы «Свои люди – сочтемся», и на то, что юридическая и криминальная тема в творчестве Островского прорастает не только из его недолгой службы в московских судах, но и из заинтересованных семейных обсуждений. Криминальная фабула у Островского не головная, не для того, чтобы развлечь зрителя острым сюжетом, но взята из собственного опыта и опыта близких ему людей.