Так и не встретив Макса в клубе, Вик решил наведаться в Феликсову квартиру, рассчитывая застать компаньона там. Но сколько Вик ни звонил, Макс откликаться и не думал. Черт знает что.

На работу Вик явился в половине десятого – все не терял надежды хоть мельком увидеть коллектив. Тщетно. Несмотря на ранний час, в магазинчике уже был посетитель: хмурый тип в мятом клетчатом костюме. Плещеев тоже оказался на месте. Сегодня у писателя и психолога истекал договор с магазинчиком‚ и он, видимо, решил взять от последнего дня все, что можно. Выглядел Плещеев неважнецки и с самого утра глотал аспирин, щурясь на неяркий свет торгового зала.

Вик прицепил бейдж, поздоровался с писателем и психологом, поймав на себе хмурый взгляд клетчатого. Тот, впрочем, поспешил отвернуться. Вик уже собирался начать прятаться от посетителей, когда клетчатый выкинул фокус: запер магазин изнутри и повесил на дверь заранее приготовленную табличку.

– Наконец-то все в сборе, – сказал тип, оборачиваясь.

В руках у него будто из ниоткуда появился обрез охотничьего ружья. Направив оружие сначала на Вика, а потом на Плещеева, тип скомандовал обоим идти на кассу.

Плещеев слегка побледнел, однако присутствия духа не потерял. Спорить с сумасшедшим не стал и молча подчинился. Вик последовал его примеру.

Клетчатый постучал обрезом в окошко и потребовал начальство, на что Эдли ответила, мол, фрау Граббе еще не пришла, а Elizaveta Petrovna занята и никого не принимает.

Клетчатый ответом остался неудовлетворен. Щелкнул – для острастки – курками обреза и повторил требование.

– Я вам объясняю, – немного раздраженно начала Эдли. – Магазин открывается ровно в десять, фрау Граббе появится тогда же. Elizaveta Petrovna клиентов у себя не принимает, но я могу передать, что вы ее спрашивали…

– Сделайте милость.

– …но не раньше десяти утра.

Эдли была неумолима.

– Что ж, – пожал плечами клетчатый. – Не хотел с этого начинать, но‚ видно, иного выбора нет.

После чего направил обрез в окошко кассы и выстрелил. У Вика аж в ушах зазвенело. Клетчатый невозмутимо извлек гильзы, вытащил из кармана патроны, перезарядил обрез. Плещеев, словно придя в себя, бросился прочь, но так неудачно, что приложился виском об угол стеллажа с неврозами и психозами. Раздался неприятный хрусткий звук, и Леонид Савельевич оказался на полу с окровавленной головой.

Вик же так и застыл и стоял без движения до тех пор, покуда из киоска не выпросталась рука и не выхватила у клетчатого полностью снаряженный и готовый к бою обрез. Клетчатый застыл не хуже Вика, но вместо ответного выстрела получил нагоняй от Эдли:

– Я же сказала вам подождать! Фрау Граббе придет с минуты на минуту! Вы ведете себя очень некрасиво, а я уже устала возиться с уборкой! Вы хоть знаете, как это тяжело – украшать магазин к празднику в одиночку?!

Клетчатый пристыженно молчал. Вик, стряхнув оцепенение, стал помогать Плещееву. Тот успел основательно залить пол кровью, а вдобавок писателя и психолога обильно вырвало. Пришлось усадить Леонида Савельевича у прилавка, иначе по пути в зону отдыха он бы заблевал и закапал кровью решительно все.

Переминавшийся с ноги на ногу клетчатый был отправлен в чулан за тряпкой, откуда вскоре вернулся, немного сконфуженный. Пока Вик с клетчатым спешно наводили порядок, часы пробили десять‚ и в магазинчик стали ломиться клиенты, не обращая внимания на запертую дверь и табличку «Закрыто по техническим причинам».

– Итак, – очень-очень сдержанно и вместе с тем очень-очень холодно осведомилась фрау Граббе, предлагая Вику и клетчатому самим догадаться, что она думает о случившемся. – Вы хотели поговорить с управляющим? Я слушаю.

– Мне нужна Елизавета Петровна, – нехотя выдавил клетчатый. – И да, я знаю, что она не принимает, но дело срочное. И личное.

– Если вы изложите суть просьбы, я подумаю, чем можно помочь, – сказала фрау.

– Слушайте, – вновь начал сердиться клетчатый. – Я прекрасно знаю, чем вы здесь промышляете, и намерен положить этому конец.

– Боюсь, это не в вашей власти, – сухо заметила фрау.

Вик взглянул на пришельца по-новому. Выходит, есть еще в мире нормальные люди, которым хватает смелости выступить против… чего бы то ни было. Особенно если оно преступно и губительно для общества.

– Это мы еще посмотрим, – сказал клетчатый не слишком уверенно. – Мне ваш чертов магазин едва жизнь не сломал. А другие «покупатели»? Думаете, всех вокруг пальца обвели? Не выйдет! Не я, так кто-нибудь другой спалит это место к чертовой бабушке!

– Вы пришли жаловаться на товар? – спросила фрау. – Так бы сразу и сказали. Бюро жалоб и претензий к вашим услугам.

На это клетчатый скривился:

– За дурака держите?

– Ну почему же, мы очень уважительно относимся к нашим клиентам, – возразила фрау.

– А почему бы и нет, – сказал клетчатый и отправился к нужному окну.

На стук откликнулись сразу:

– Псих! Псих! Бронестекло поцарапал! Да-да, чем могу помочь?

– Жалоба у меня, – ничуть не удивился неласковому приему бывший клиент.

– Пожалуйста, изложите суть претензии в письменной или устной форме. Придурок.

– Отчего же в письменной? – сказал клетчатый. – Могу и в устной. Пять лет назад, день в день, я купил в MaDS депрессию. Не буду утомлять, рассказывая, через что мне пришлось пройти.

– Есть люди, которые вообще не верят в существование такой болячки, как «депрессия»‚ или считают ее несерьезной. Очень хочется, чтобы они пробыли в моей шкуре хотя бы полгода. Я продержался четыре. А после, – тут клетчатый поднес указательный палец к виску, – решил покончить со всем разом. И, как видите, мне это удалось. Пуля повредила мозг – безусловно, и последствия выстрела донимают меня и теперь. И все же это было правильным решением. В повреждении ли мозга дело, но болезнь прошла. А еще я вспомнил, где ее купил.

– Мы не возместим вам расходы и не дадим купон на бесплатное обслуживание, – сказали из окошка. – Но можем сделать скидку на следующую покупку.

Клетчатый было растерялся, но взял себя в руки:

– Я тут не за покупками. Я пришел, чтобы пристрелить Елизавету Петровну и сжечь магазин.

– Слушайте, – сказала фрау. – Вы купили товар и получили ровно то, за что заплатили. Вы не вправе требовать возмещения убытков и стрелять в кого бы то ни было. Однако, если сказанное вами соответствует действительности, мне придется вызвать инспектора для проверки качества услуг. Она проведет в течение дня все необходимые процедуры и даст заключение. После чего, если в этом будет необходимость, Elizaveta Petrovna принесет вам извинения лично.

– Вы хотите сказать, произошел форс-мажор? – изумился клетчатый.

– Ну разумеется. Гарантия истекла, но, насколько я могу судить, «терапия», подобная вашей, не должна была повлиять на механизм и качество работы товара. Впрочем, дождемся заключения эксперта.

– Невероятно! – Клетчатый вмазал кулаком по стеклу киоска. – Вы совсем рехнулись!

– Но-но, – пробасил Ксенофонтий. – Ты руками-то не маши, не то я их тебе в узел завяжу.

Как понял Вик, угроза была совсем не пустая и вполне осуществимая – для Ксенофонтия.

– Ксенофонтий Илларионович прав, – вмешалась фрау. – Давайте вести себя прилично. Кроме того, начался рабочий день, а вы препятствуете клиентам входить в магазин. Будьте любезны открыть дверь.

– Еще чего, – сложил руки на груди клетчатый. – Кем надо быть, чтобы позволять калечить людей за их же деньги?

– Давайте оставим на время этическую сторону вопроса, – сказала фрау Граббе, – и посмотрим на ситуацию с другой стороны. Магазин закрыт, люди слышали выстрел, а на полу лежит человек с окровавленной головой. Кто-нибудь может вызвать полицию‚ и дело затянется. В ваших же интересах не привлекать лишнего внимания и позволить магазину работать в штатном режиме. Согласны?

Клетчатый не знал, что сказать. Вик заметил, что за поясом у того пистолет, а возможно, и нож где припрятан. Клетчатый пришел сражаться с оружием в руках и к маркетинговому джиу-джитсу был не готов.

Впрочем, фрау Граббе не убедила клетчатого отступиться от своих намерений, а только уговорила отложить их до конца рабочего дня.

Бормоча ругательства, бывший клиент отправился открывать дверь. Первый раунд остался за MaDS. Посмотрим, кто выиграет бой.

* * *

Клетчатый Плещеева отпустить не пожелал. Вик как смог забинтовал психологу и писателю его лысую голову, изобразив подобие «шапки Гиппократа»‚ и усадил на смирительный стул в зоне отдыха. Там он смотрелся вполне органично, тем более что место Плещеева за столом заняла Инспектор.

Инспектор явилась к половине одиннадцатого. Лет сорока, строгий деловой костюм, короткая стрижка, в руках аккуратный портфель. Сразу приступила к делу. Получила от фрау Граббе невероятно высокую стопку документов, которая опасно кренилась на левый бок, и занялась их изучением. Сидя с идеально прямой спиной, Инспектор брала одну за другой папки с документами и просматривала их. Потом вызвала для разговора Пулю – так Вик решил величать клетчатого.

Пуля изложил суть дела, рассказав про депрессию и выстрел, от нее излечивший. Инспектор внимательно слушала, делая пометки в крошечном блокнотике. Покивала, закрыла блокнот и вновь занялась документами.

– И каков вердикт? – иронично осведомился Пуля.

Инспектор подняла голову, опустила очки со лба на нос, внимательно изучила бывшего клиента и ответила:

– Необходимо убедиться, что у данного и смежного товаров нет побочных эффектов, и опросить нескольких выбранных наугад покупателей с целью выяснения жалоб на качество. А также оценить обслуживание клиентов и работу с их потребностями. Такой ответ вас удовлетворит?

– Более чем, – хмыкнул Пуля. – Только это пустая трата времени. Ни один человек добровольно подобное не купит.

«Ну-ну», – в свою очередь подумал Вик.

Клиенты разбрелись по торговому залу, даже не подозревая, что поблизости шастает вооруженный, злой и чертовски опасный гражданин, взявший в заложники сотрудников целого магазина. Во всяком случае‚ некоторую их часть.

У Флопс кончились сигареты и мятные пирожные, однако Пуля не позволил Вику пополнить тетушкины запасы и даже за кофе сбегать не разрешил. Впрочем, были проблемы посерьезней.

Явился молодой человек и попросил «расстройство, как у Форреста Гампа». Пуля тут как тут. Встал рядом, смотрит. Вик рискнул спросить, почему именно Форрест. Клиент сказал, что это его любимый киногерой. На полный мрачного презрения взгляд Пули молодой человек ответил незамутненным взором железобетонного простодушия.

Детей Пуля без разговоров выгнал, едва те сунулись в магазинчик, чем заслужил похвалу фрау. Выждав минуту, вихрастый мальчик швырнул в Пулю игрушку-лизуна, испачкав пиджак зеленой липкостью. Получил от ворот поворот и старик, пришедший за соспэзо. А вот с юношей, что таскал в MaDS животных, вышло по-другому.

Он прибыл в сопровождении человека-горы, с которым Вик успел познакомиться в дуэльном клубе. В магазинчике с освещением было получше, и Вик заметил, что кожа у гиганта молочно-белая и дряблая, а нос отсутствует – вместо него был деревянный протез, крепившийся к нужному месту парой веревочек с дужками.

Вновь прибывший стукнул в окошко и заказал тяжелую резистентную депрессию. Пуля сделал охотничью стойку. Вик решил, что дело кончится стрельбой или хотя бы поножовщиной, но просчитался. Человек-гора объяснил Пуле, что к чему.

У Николая с приятелем-зоопсихологом был очень выгодный бизнес. Николай крал питомцев у богатых хозяев, покупал им – питомцам – депрессию и отдавал обратно. Денег не брал принципиально, зато невзначай говорил, мол, из-за перенесенного стресса кошечка или собачка могут сильно загрустить. Но это ничего и даже нормально. А буде такое случится – не дай бог, конечно, – вот адресок хорошего специалиста.

Но на прошлой неделе Николай опечалил не ту собаку. Поэтому сейчас он пойдет за тем, что впаривал другим, а потом его дружок-зоопсихолог назначит Николаю терапию. Когда из больницы вернется.

Клетчатому пришлось пустить к Liz первого клиента. Дело сдвинулось с мертвой точки.

К полудню явилась dissi с опекуном. Этих Пуля выставил, между делом высказав опекуну миловидной, хоть и очень печальной dissi все, что о нем думает. Вик потом выглянул на улицу: опекун стоял, преклонив колено, и утешал расстроенную подопечную, будто маленькую девочку.

Тем, кто заглядывал в MaDS за сувенирами или «картины посмотреть», Пуля мигом объяснял, куда идти. Несостоявшиеся клиенты тотчас покидали магазинчик, украдкой бросая пугливо-насмешливые взгляды на не в меру распоясавшегося городского сумасшедшего.

Вик приметил троицу прилично одетых мужчин – лет за пятьдесят, слегка навеселе, – но подойти не решился. Пуля и так поглядывал на младшего продавца не слишком одобрительно.

Мужчины собачились в отделе «Классических расстройств». Пуля начал с того, что картины здесь не продают, однако граждане явились именно что за шизофренией. Пуля устало вздохнул. Клиенты у него с самого обеда делились на «идиотов по незнанию» и «просто идиотов». Со вторыми было сложнее.

Троица, поняв, что их взялись отговаривать, развеселилась пуще прежнего.

– Это все больше начинает походить на притчу, – сказал худой мужчина в темных очках.

– Опять вы за свое? – начал сердиться его круглобокий коллега.

– Нет, Громов дело говорит, – сказал третий, который был ни худ, ни толст и даже очков темных не носил. – Вот, послушайте: «Врач, Математик и Художник, мучимые жаждой после долгого странствия по бескрайней пустыне, пришли к колодцу безумия. Однако, когда цель была совсем близка, им встретился путник, который стал отговаривать их, требуя повернуть обратно».

– Путник? – спросил Громов. – Ему нужно дать имя. Или, скорее, прозвище.

– Страж? – предложил зачинатель притчи.

– Скорее человек, уже испивший отравленной воды, который хочет предостеречь других, – отрекомендовался Пуля, что пока не мог решить‚ к какому типу отнести клиентов: второму, первому – или пора вводить новую категорию.

– Э, нет, – воспротивился ни худой, ни толстый. – Поскольку рассказываю я, будете Стражем – мне так больше нравится. Полагаю, если следовать духу притчи, каждый должен убедить Стража, что проделал долгий путь не зря, и может выпить воды. Кто начнет?

– Я начну, – сказал круглобокий. – Вы меня оба уже достали «за время нашего долгого странствия» из соседней пивной. А у меня дела, в отличие от вас, оболтусов, мне дочь из садика забирать. Итак. Я – художник, – сказал Художник. – Мое имя вам ничего не скажет, ибо картины мои известностью не пользуются.

– Так, может, рисовать надо лучше? – сказал Пуля, он же Страж.

– О том и речь, – начал было Художник, но его перебили.

– Наш друг скромничает, – сказал Математик (как позже выяснилось). – Он член Королевской академии, лауреат бесчисленных международных конкурсов и едва не был удостоен гранта Макартура, его работы…

– Ой, ну достал уже, – скривился Художник и вытер рот платком. – Время только тянешь, а меня сын ждет.

– Дочь, – поправил Математик.

– И сын! Дочь в садике, сын в Израиле, прости господи, я обещал перевести ему деньги, а… к черту! Нет, ухмыляется еще, глядите на него, тоже мне член-корреспондент, вы как хотите, а я на кассу.

– Нет‚ уважайте правила, – воспротивился Врач. – У меня‚ может быть‚ тоже еще не все дела на сегодня выпиты, я ведь не дергаюсь?

– Ах, ну пардоньте, – картинно расшаркался Художник. – Премного извиняюсь, куда уж нам со своими семейными проблемами до вашего алкоголизма.

– К делу, – поторопил Пуля, сообразив, что препирательства этой троицы могут продолжаться долго.

Стеллажи словно обступили говоривших теснее. Художник прищурился на Пулю, будто впервые увидел, после чего молвил:

– Я вам объясню, дорогой, только вы ж ни черта не поймете. Ну скажу я вам прописные истины, что чем выше дифференциация психической жизни, тем богаче симптоматика расстройства. Что безумие свидетельствует о прогрессе индивидуальной души. Безумие – привилегия. Об этом еще Платон писал. И Гегель туда же.

Вик тотчас заподозрил в Художнике знакомый философский дух и приготовился злорадствовать. И без участия знаменитого немецкого психиатра дело наверняка не обойдется.

– …Сумасшествие ошибочно признавать болезнью и упадком духа. Для чувствующей натуры оно есть и развитие, и прогресс. Это необходимый элемент эволюции. Каждый – я подчеркиваю, каждый! – индивидуум для достижения подлинно духовного уровня должен пережить подобное состояние. Не нравится философия? Вот вам психиатрия!

Витрина задребезжала от проехавшего мимо грузовика, или то был стеклянный смех манекенов, трудно сказать.

– …Из монументальной патографии, написанной Ясперсом о Гельдерлине, цитирую: «Как больная раковина порождает жемчужину, так шизофренический процесс может породить неповторимые духовные творения».

И дело тут не только в болезни, дело в том, кто болен! Это уже, извините, факт, с этим невозможно спорить! Симптоматика любого расстройства находится в прямой зависимости с уровнем душевного развития больного. Так? Так. Болезнь сообщает опыту богатство и глубину, она расширяет возможности мышления. Так? Так. При заболевании – психическом – происходит освобождение неких сил, прежде спящих или скованных. Это пробуждение, это потрясение, наконец!

Лериш, понимаете вы, Рене, хирург и физиолог, экспериментатор медицины, утверждал, что болезнь не искажает функциональные отношения в организме, а дает возможность проявиться новым!

По-настоящему творческие силы являют себя только в психозе, без которого невозможно протащить в этот мир кусок истинной экзистенции, чтобы каждый – каждый, мать вашу! – кто посмотрит на полотно, почувствовал бы на себе ответный взгляд трансцендентного с другой стороны. Иными словами, дабы делать что-то настоящее, нужно либо быть сумасшедшим, либо подражать безумию, ясно вам?!

– Но ведь нужный эффект не гарантирован, это попросту опасно, – помолчав, сказал Пуля. – Почему…

– Потому что творчество – любое – требует сме-ло-сти! – не на шутку разошелся Художник. – Вы что, думаете, я вот с красками с детства вожусь, так я‚ что ли‚ сразу именную стипендию получил? Да я рос в поселке городского типа, я пока до художки добирался, мне только за слово «пейзаж» могли дважды в морду дать, вы это понимаете? И оба раза – отец!

– А вы что же?.. – взглянул Пуля на Математика.

Доводы Художника его не убедили, но спорить с господами философами Пуля не мог.

– А я не настолько неизвестен, – сказал Математик. – Мне премия Макартура разве что сниться может.

– И? – спросил Пуля. – Хотите сойти с ума, чтобы по-новому взглянуть на ваши математические задачки, с нестандартной позиции, так сказать?

– А вы посмотрите на этого, – развеселился Художник. – Начинает соображать.

– Нет, – поджал губы Математик. – Но вы тоже не поймете. Меня интересует истина. И только.

При этих словах Художник фыркнул и захлопал себя руками по ляжкам, будто пытался взлететь.

– Да, истина. Товар неходовой‚ и грант под него не выбьешь. Впрочем, никаких денег не хватит. Но другое меня не интересует. И не интересовало никогда. Математикой я занялся из любви к точности.

Вик представил класс: ученик до последнего бьется над сложным примером, пока другие тайком смотрят в решебники. Зато как он радуется, определив наконец точное значение икса…

– И каким образом шизофрения приблизит вас к истине? – спросил Пуля.

– Только так можно увидеть сокрытое абсолютное, – пожал плечами Математик, склонный к предельно лаконичным формулировкам.

Вик кинул осторожный взгляд на манекены в витрине: слушают ли?.. Или только делают вид?

– Поясню, – решил сжалиться Математик над Пулей (и Виктором заодно). – Бог с ней, с философией, психофизикой и нейронауками. Вот хороший пример. В традиционном европейском театре, начиная со Средневековья и до конца восемнадцатого века, главную роль играл безумец, если угодно – дурак. Он видел то, чего не замечали прочие, объяснял зрителям детали сюжетных перипетий. Безумец был существом, с блеском раскрывающим истину.

Страх и благоговение, которое люди на протяжении веков испытывали к некоторым психическим болезням, не могут считаться обычными суевериями. Они имеют глубокий и устойчивый смысл. Нет никаких сомнений, что между безумием и мудростью существует связь, которую отмечали многие философы и психиатры. Болезнь может стать источником озарения.

Сумасшествие с легкостью преступает границы, у которых здравый рассудок неизменно терпит крах. Единственное, что так называемый нормальный разум делает поистине блестяще, так это маскирует и ретуширует действительность. Больным же шизофренией на краткий миг открывается некая метафизическая глубина, которую я и хочу постичь.

Вику вспомнился обволакивающий звук лилового пряного бархата. Что он нашептывал?

– А вас я тоже не пойму, верно? – повернулся Пуля к третьему «путнику». – Вы, кстати, что за врач?

– Ну почему же не поймете, как раз наоборот. Мой случай самый простой и вытекает из ответа на ваш второй вопрос. Я психиатр. Шизофрения – одно из самых распространенных и самых загадочных психических расстройств. Понимаете, к чему я клоню?

– Чтобы научиться лечить болезнь, необходимо лучше ее узнать, – сказал Пуля.

– Видите ли, смелость требуется не только чтобы картины писать. Вы наверняка слышали о таком враче, как Даниель Корнелиус Даниельссен. Он вводил себе кровь прокаженных, пересаживал кусочки лепрозных узелков под кожу… Многие врачи готовы пожертвовать жизнью ради науки, не то что рассудком. Что же, все они безумцы? Или просто хотят помочь нуждающимся, не в силах смотреть, как те страдают?

– Ладно, положим, вы умники, еще более сумасшедшие, чем самые отъявленные психи, но чего бы не купить тогда пробник, а?

– Видите ли, мы всерьез размышляли над такой возможностью, – сказал Врач. – Но пробник при всех своих положительных качествах не обладает достаточной глубиной и всем функционалом истинного заболевания. Нас не устраивает ограниченный и поверхностный опыт. Скажу за всех и думаю, коллеги со мной согласятся: если уж сходить с ума, то как следует. Кроме того, у каждого из нас есть вопросы к Елизавете Петровне, которые иначе попросту не задать. А теперь простите, но нам и правда нужно идти.

И все трое отправились на кассу, а Пуле оставалось лишь проводить их взглядом.

«Так, испив из колодца, – решил Вик закончить «притчу», – мудрец стал глупцом, врач – больным, а художник… ну художнику, наверно, сильно не навредило…»

Черт знает что.

* * *

Ближе к закрытию подтянулись бывшие клиенты. Инспектор говорила с каждым с глазу на глаз, мол‚ конфиденциальность покупки – важная часть защиты прав потребителя. Вик только смог подслушать, что клиентка, у которой уже была депрессия, купила себе еще одно заболевание, но какое‚ узнать не успел: Инспектор так цыкнула на него, что он предпочел ретироваться подальше.

Никто из клиентов не помнил, как покупал что-либо в MaDS, и до последнего не верил в такую возможность, однако Инспектор пришла не за тем, чтобы убеждать кого-либо в чем-либо.

Вели клиенты себя прилично и выглядели вполне здоровыми, что объяснялось просто: каждый был в стойкой ремиссии. Без скандала все ж не обошлось. Но и скандал был в рамках. Так в дорогом ресторане культурные люди возмущаются протухшей рыбе по цене МРОТ:

Кто подобным торгует?

Это ведь серьезный вред здоровью! А цена? А терпеть побочки от лекарств, тратиться на врачей, увольняться с работы, ссориться с близкими?!

Понятное дело, все сказано в описании товара, но кто ж знал, что это не шутка?

Одним словом:

– …возмутительно!

– …безнравственно!

– …и опасно!

Пуля меж тем ликовал. По всему выходило, что Elizavete Petrovne нужно будет извиняться. Как минимум. Жаль, эти притчевые не слышат, что умные люди, знающие‚ почем фунт лиха, говорят. Враз бы опомнились. Члены-корреспонденты фиговы.

Затем Инспектор предложила и вовсе невообразимое: от купленного в MaDS, оказывается, можно избавиться. Приобретшим кто что клиентам было предложено оформить возврат. Тут вышла заминка.

Сначала никто не хотел идти первым, затем граждане принялись ссылаться на дела и говорить, что зайдут позже. Пулю этакое не устроило. Он попытался привести собратьев по несчастью в чувство, но встретился с неожиданным, однако упорным сопротивлением. Причем никто не желал пояснить, в чем дело. Пулю это вывело из себя. Он достал пистолет (тут Вик похвалил себя за наблюдательность) и приставил к голове мужчины, что уже собирался покинуть магазин.

– Потрудитесь объяснить свое решение, – молвил Пуля. – Не то я исцелю вас сам, проверенным, хоть и ненадежным способом. Живо.

Мужчина устало вздохнул, но ответил:

– Ну а что тут удивительного? Не хочется говорить за всех, но давайте поразмыслим. Каждый из нас сделал покупку либо по незнанию, либо из любопытства, либо еще по каким причинам, которые так сразу и не объяснишь. Но раз вы настаиваете…

– Настаиваю, – подтвердил Пуля, не опуская пистолет.

– Что ж, как будет угодно, – грустно улыбнулся мужчина. – Болезнь помогла мне расставить приоритеты и понять, что за люди находятся рядом со мной. Я многое переосмыслил, многое понял. Я знаю, что такое настоящее страдание, и теперь иначе смотрю на жизнь. Иногда безумие делает нас теми, кто мы есть.

А кто-то привык к болезни, научился с ней жить, получает помощь от государства и семьи и без болезни пропадет. Начинать новую жизнь всегда страшно. А кому-то пусть и бывает плохо так, как другим и не снилось, но бывает и хорошо – в той же мере.

– А я не чувствую себя больным, – крикнул молодой человек, бродивший в отделе «Все для тульповодства». – Я уникален, а от уникальности не отказываются.

– Это не болезнь, это лекарство, – сказала женщина в зеленой кофте с высоким горлом, вытаскивая одну за другой нитки из рукава. – Мне голоса только помогают.

Пуля выглядел как шахматист, что, решив дать урок четырехлетнему ребенку, в очередной раз получает мат, да еще в абсолютно выигрышной позиции.

– Я бы отказался, конечно, – сказал другой мужчина. – Но я роман пишу и… в общем, через годик, пожалуй, и можно поправиться, а сейчас… Только дело пошло.

«И почему к нам ходят одни писатели? – подумал Вик. – Наверно, поэты и так уже достаточно сумасшедшие».

– Ну так что, – сказала Инспектор Пуле, когда бывшие клиенты один за другим потянулись на выход. – У вас по-прежнему есть претензии к работе магазина?

Пуля открыл было рот сказать что-нибудь, но, ничего не придумав, закрыл. Поиграл желваками, потом сунул руку в карман и направился к кассе.

Вик похолодел. Вот оно. Сейчас все и решится. Что у него там? Бомба?

Пуля вытащил некий крошечный предмет, положил на прилавок и удалился.

Вик подошел ближе. Как раз вовремя – из окошка высунулась рука и подхватила предмет, оказавшийся пулей девятого калибра. Наверняка той самой, что излечила клетчатого от депрессии. Интересно, что Elizaveta Petrovna будет с ней делать? Присовокупит к остальным подаркам от благодарных клиентов?

– Виктор, – сказала фрау Граббе. – Вас вызывает руководство. Elizaveta Petrovna хочет задать вам несколько вопросов.

И Вику впервые в жизни стало по-настоящему страшно.

* * *

Вик на плохо сгибающихся ногах отправился в комнату ожидания. Дверь за его спиной мягко закрылась, и он почувствовал себя насекомым, законсервированным в желтом свете комнаты, словно в смоле. Мелькнула мысль, что так можно просуществовать столетия столетий, покуда кто-нибудь любопытный и ловкий не извлечет его бережно, не уложит в коробку с бархатными стенками и не сунет под стекло, к другим артефактам прошлого.

В комнате ожидания было три двери. Ему в которую?

Двери были до ужаса одинаковые, блестящие коричневым хитином обивки. Таблички: «Комната преображения», «Не входить!» и «Зал № 4».

Что выбрать? Преображаться Вику совсем не хотелось, он себя и прежним устраивал. «Зал № 4»? А еще три где? Наверно, лучше ослушаться таблички и открыть вторую дверь. Что, если за ней выход? Ну не рентген же кабинет, в самом деле.

Вик распахнул вторую дверь и увидел сидящую за столом Elizavety Petrovny. Она кивнула на кресло – заходи, раз пришел. Кресло было самым обычным, проводами не опутано, никакими механизмами не снабжено. Вроде. Правда, неудобное. Вик руки положил на колени и присел на самый краешек – фокусы знаем, кино посматриваем, еще выскочат из подлокотников стальные зажимы да пригвоздят к месту.

– Не выскочат, – сказала Elizaveta Petrovna‚ не поднимая головы.

– Что? – не понял Вик.

– Говорю, не вытошнит? Вид у тебя бледный.

– Это наследственное, – сказал Вик, которому вопросы про его бледную кожу успели изрядно осточертеть; равно как и про осанку. – Вызывали?

Вик оглядел кабинет. Самый обычный: шкаф, картотека, сейф – старомодный, тяжеленный, стол завален документами. Окон нет. Среди бумаг штука, похожая на вечный календарь с часами, только очень уж громоздкими. «Штука» зашипела и пискнула.

Elizaveta Petrovna нажала кнопку, вытащила стеклянный цилиндр.

«Пневмопочта», – догадался Вик.

Начальство, хмурясь, читало документ. Вик заерзал в кресле, устраиваясь поудобнее.

– Медкомиссию сложно было самому пройти? – спросила Elizaveta Petrovna. – Мне из-за тебя штраф влепили.

Elizaveta Petrovna скомкала то, что, видимо, было заключением Инспектора, швырнула под стол и потерла глаза кончиками пальцев, став внезапно похожей на молодую учительницу, которую заставили работать сверхурочно, да еще ученик набезобразничал, а ей теперь отдуваться.

Вик почувствовал себя немного виноватым и попытался оправдаться за добытую Софьей справку, но Elizaveta Petrovna только отмахнулась и достала сигарету, однако зажигалку ни в карманах, ни на столе отыскать не смогла – и немудрено, в таком-то бардаке.

– Вычту из зарплаты, – не выпуская сигарету изо рта, сказала Elizaveta Petrovna, или же Liz, как она предложила называть ее в день знакомства.

Это еще, пожалуй, выговорить можно, и даже с нужной интонацией.

– Ладно, к делу, – откинулась Liz на спинку кресла. – Ты мне нравишься, и я хочу расширить сферу твоей ответственности. Как насчет небольшого повышения? Что скажешь?

Вик подобного развития событий никак не ждал и потому с ответом нашелся не сразу.

– И что за работа? – наконец спросил Вик.

– Мне нужен толковый помощник. И уже давно.

– Не думаю, что я подойду, – осторожно сказал Вик. – Я еще с продажами толком не разобрался…

– Ты куришь? – спросила Liz.

– Нет. А…

– Пьешь, нюхаешь или еще каким образом пихаешь в себя что-нибудь?

– А это для новой должности обязательно? – не удержался Вик.

– Вот. – Liz проткнула воздух незажженной сигаретой. – Ты напуган, Виктор. Ты понял, что магазин не так прост, как кажется. И все равно не теряешь присутствия духа. Знаешь, многие на твоем месте уже бы лежали на вязках в каком-нибудь психоневрологическом диспансере. А знаешь, почему ты продержался так долго без каких-либо для себя последствий? Ты наделен невероятной психической устойчивостью, Виктор. Мне такое прежде не встречалось.

– Но я в последнее время чувствую себя не так уж хорошо, – справедливости ради заметил Вик. – И чудится всякое.

– Ты оказался в очень непростой ситуации, Виктор. И дело не только в магазине. Твоя мать серьезно больна. Ты же мало того, что не по годам развит, так еще и ухаживаешь за ней и тянешь невероятный духовный груз, поддерживая ее всегда и во всем. И несмотря на все это, ты абсолютно нормален, Вик.

– Так и знала, что с ним что-то не так, – донесся из-под залежи бумаг голос тетушки Флопс с механическим оттенком.

«Интерком», – опять догадался Вик.

А еще вспомнил про «Имэджин инкорп.». Вероятно, пятнадцатичасовой провал в памяти ему организовало начальство. Тогда и выяснилось, что Вик обладает нужным Elizavete Petrovne качеством. Вот тебе и разгадка особенного отношения. Из стандартной лабораторной мыши он превратился в мышь уникальную – двухголовую, например. Только еще неизвестно, что хуже.

Отказаться? Что тогда с ним сделает Liz? Вик лихорадочно соображал. Если он примет повышение, как знать, может‚ ему удастся вызнать секреты магазинчика? У него есть напарник – Макс. Вместе они что-нибудь да придумают. Хотя напарник – громко сказано. Так, зацепка. Найти бы его еще…

– По рукам, – сказал Вик, прикидывая, с чего начать поиски Макса.

Может, у некоторых людей в самом деле есть причины сходить с ума.

Но это не значит, что он им позволит.