Глаза Ариадны полыхнули ослепительным синим огнем. Выбросив лезвия, она выставила их перед собой.

– Господи… – медленно произнесла Ариадна, вслушиваясь в то, что творится внутри.

Я ничего не понял, ее сенсоры были куда сильнее моего слуха, но вот прошел десяток секунд, и я наконец услышал то, что уловила она. Жуткие крики и топот. Шум нарастал, множился. По бетонному полу стучали сапоги. Бегущие почти достигли двери, а затем все потонуло в невыразимых, оглушительных воплях, смешанных с тошнотворным треском чего-то влажного, разрываемого на части.

Все это продолжалось, казалось, целую вечность, а затем крики людей затихли. Внутри склада раздались шаги. Тяжелые, хлюпающие и совершенно не человеческие. Что-то приближалось к дверям. Медленно и неотвратимо. Ариадна резко заслонила меня собой. Нечто огромное, дышащее с тяжелым свистом, остановилось за дверью. Оно заскребло по стене, слепо заскользило по металлу двери, а затем раздался скрежет. Тот, кто стоял внутри, взялся за засов. Сталь не подавалась, я слышал клокочущее, булькающее дыхание и страшные хрипы. Лязг: засов выскочил из пазов и оглушительно ударился о бетон. В цеху наступила тишина, а затем петли тяжело заскрипели. Дверь начала открываться. Из появившейся щели полился яркий ядовито-изумрудный свет.

– Твою мать! – Я со всей силы уперся в медленно приоткрывающуюся дверь, не давая ей распахнуться. Рядом со мной на металл мгновенно налегла Ариадна.

Что-то черное и вязкое полилось через порог. Поняв, к чему все идет, я сделал то, что сделал бы любой другой человек на моем месте: выбросил револьвер и, сложив руки троеперстием, принялся крестить металл, повторяя при этом молитву Лаврентию Заобскому.

С той стороны двери послышался протяжный хохот. Что-то темное, полупрозрачное, зыбкое поползло наружу через щель. Миг – и оно начало обвиваться вокруг моей левой руки. В ладонь впилось множество острых невидимых зубов. Кожа лопнула, кровь залила руку. Еще миг – и зубы вошли глубже, но я, не прекращая молитвы, осенил ладонь крестным знамением. Воздух заполнил рык. Боль исчезла.

– Виктор, что это? – Ариадна в панике посмотрела на меня.

– Молись давай! – рявкнул я в ответ. Я понятия не имел, есть ли у машин душа, но в нашей ситуации было бы очень хорошо, если бы это было так.

– Я думаю…

– Не думай! Молись!

Я тем временем принялся читать Девяностый псалом.

Булькающий смех перешел в вой. Зыбкая пелена отпрянула назад. В дверь что-то ударило, а затем раздался скрежет когтей по металлу. Ядовито-зеленый свет стал куда ярче.

Девяностый псалом закончился, и я тут же перешел на «Да воскреснет Бог…». Ни на миг не прерывая молитву, я отвернулся, пытаясь понять, в какой стороне Исаакий, и, вроде бы сообразив, сориентировал взгляд на невидимые кресты, продолжая звать Господа и покрывать дверь крестными знамениями. Рядом слышалась быстрая речь Ариадны, повторяющей мои слова.

Помогло. Удары с той стороны стали слабее, зыбкий зеленый свет наконец угас, а затем хриплое дыхание стихло, и дверь с лязгом захлопнулась. Черная жидкость, текущая по ступеням, исчезла, точно вмиг впитавшись в цемент.

Мы с Ариадной обессиленно сползли по металлу двери.

– Виктор, это что сейчас было? – негромко произнесла Ариадна, с ужасом смотря на меня.

Я произнес лишь несколько нечленораздельных звуков и отер с лица холодный пот. Затем вытащил платок и замотал окровавленную руку. С трудом поднявшись, я приложил ухо к двери. В цеху было тихо.

Я аккуратно взялся за дверную ручку.

– Виктор, не стоит, – шепотом произнесла Ариадна.

Я покачал головой. Ника все еще была там.

Вздохнув и начав читать «Отче наш», я распахнул дверь. Внутри была лишь темнота. Я потянулся к нагрудному фонарику.

Ариадна, чьи глаза видели куда лучше моих, вздрогнула и шагнула ближе ко мне.

Я направил свет внутрь.

Судя по всему, раньше здесь был цех, где работали над витражами, и закрыт он был совсем недавно. Несколько незаконченных панелей все еще стояли у стен. Большая часть из них была разбита и осыпалась, но я еще видел цветы, луга и фигуры ангелов. Лица всех посланников Господа были вымазаны чем-то черным.

Пол покрывали разноцветные осколки стекла и кровь. Крови было безумно много, она ручейками тянулась в следующий зал.

– Виктор, бегите за подмогой, – произнесла Ариадна.

– Я тебя тут не оставлю, нет уж, – ответил я и шагнул вперед. В конце концов, я, в отличие от Ариадны, был выпускником духовно-механического училища, и готовили нас к любым испытаниям.

Мы прошли дальше. Следующий зал. Там в беспорядке стояли огромные столы, на которых лежали кипы эскизов. Покрытые рисунками рулоны бумаги свисали с полок, как траурные знамена. В другом конце зала стояло несколько печей с заваленными золой топками. Рядом с ними я увидел ведущий в подвал распахнутый люк. Клекотов и его охранники находились подле него. Почти все были мертвы. Выжившие умирали у нас на глазах. От них остались одни головы, сидящие на залитых кровью туловищах. Руки и ноги были оторваны и аккуратно уложены подле тел.

– Какого черта сибирского… – только и проговорил я, все еще не в силах оторваться от перекошенного лица Клекотова, смотрящего в потолок остекленевшими глазами.

Миновав страшную находку, мы спустились в подвал. Спуск казался бесконечным, каждый шаг отдавался глухим эхом в сырой, пахнущей плесенью и кровью тишине. Подвал был невелик, его стены, сложенные из грубого потрескавшегося кирпича, подпирали нависающий потолок. Он заканчивался еще одной дверью, запертой на массивный железный засов.

Рядом с дверью стоял грубый деревянный стол, заваленный объедками и опрокинутыми стаканами. На табуретах кто-то заботливо уложил еще два лишенных конечностей тулова. Это были тюремщики. На их лицах застыли маски последнего невыразимого ужаса.

Сердце бешено колотилось в груди. Аккуратно ступая между лужами крови, я подошел к двери камеры. Из-за нее не доносилось ни звука, и эта тишина была хуже любых криков.

«Только не с ней», – пронеслась в голове паническая мысль и быстро исчезла. Я не желал даже думать, что будет внутри камеры.

Я пару секунд прислушивался в надежде услышать хоть что-то, затем с силой отодвинул тяжелый засов. Оглушительно заскрипело железо. Я распахнул дверь и застыл на пороге.

Ника лежала в луже собственной крови. Ее рваная одежда обнажала синяки и ссадины на бледной коже. Левая рука была распорота от запястья почти до локтя. На полу валялась обломанная куриная кость, которой она и нанесла себе эту рану.

Пальцы правой руки были перемазаны кровью.

Мой взгляд уперся в дальнюю стену. От самого пола и до потолка небеленая кирпичная кладка была испещрена жуткими, похожими на лабиринт узорами. Из центра смотрели шесть распахнутых глаз. Среди линий и спиралей угадывались страшные знаки, что используют племена, живущие за рекой Обь.

Из щелей между кирпичами торчали заколки, повязанные обрывками ткани, и до ужаса свежие крысиные кости.

Я замер всего на секунду, а затем бросился к Нике, рухнув на колени в липкую темную лужу, схватил ее за запястье. Ее кожа была ледяной, намного холоднее механических рук Ариадны. Я отчаянно пытался нащупать пульс. Собственное сердце колотилось так, что заглушало все вокруг. Несколько долгих секунд – и вот я наконец уловил слабый толчок под подушечками пальцев.

– Зажимай рану! – бросил я через плечо Ариадне и, сорвав мундир, принялся рвать рубашку на жгуты.

Я быстро перевязал рану и начал бить Нику по щекам, пытаясь привести в себя. К моему облегчению, она сумела открыть глаза.

Ника с трудом сфокусировала на мне мутный, ничего не понимающий взгляд.

– Виктор? – Ее голос был слабым, едва слышным.

– Господи, как ты? – вырвалось у меня, и я, не в силах сдержаться, обнял ее, стараясь не задеть рану.

– В Сибири… бывало и хуже, – прошептала она, и на ее бледных, потрескавшихся губах дрогнула попытка улыбки. – Виктор, как же хорошо, что ты пришел… У меня все пошло не так. Совсем.

Ее глаза снова начали закатываться. Я встряхнул ее, не давая отключиться.

– Я думала… все будет как в лаборатории, – слабо, едва шевеля губами, прошептала Ника. – Не получилось… Он так и не открыл дверь. Я приказывала, а он все не понимал, чего я хочу… Наверное, где-то ошиблась в построении…

– Кто «он»? – резко спросил я, хотя ответ был ясен – здесь гуляло что-то сибирское.

Она не ответила.

– Дверь он открыл. Но не ту, – вдруг произнесла Ариадна, когда мы вдвоем подняли Нику и потащили из камеры.

– А с людьми все нормально? – тихо проговорила девушка. – Я их обездвижить просила.

– Ну в целом да, что вы просили, то он и сделал, – неожиданно успокаивающе произнесла Ариадна и аккуратным движением руки запрокинула голову Ники, не давая девушке увидеть изуродованные трупы.

Мы прошли еще несколько десятков шагов, когда глаза Ники закатились. Ее голова безвольно склонилась набок.

Ариадна тут же ударила ее по щеке:

– Госпожа Грезецкая, будьте любезны пребывать в сознании. – Голос моей напарницы прозвучал холодно и четко – без единой нотки эмоций. – Вы нам нужны. У Виктора на вас большие репродуктивные планы.

От такого поворота Ника даже относительно пришла в себя. Мы еще быстрее потащили ее к выходу, туда, где за дымом Петрополиса нас все еще ждал скоростной автоконный экипаж.