Камень был доставлен в усадьбу и передан хозяевам, однако сделано это было негласно, ведь нам еще предстояло закончить со Штерном. Ариадну я отослал в сыскное отделение. К моему сильному удивлению, она почти не спорила. Сам же я направился в собор и принялся ждать появления похитителя. Никаких агентов я с собой не брал. Я был почти уверен, что в краже была замешана и Надежда Любомирова, а потому мне совершенно не улыбалось объяснять Морокову, почему дочь близкого ему человека скрутили агенты сыска. К тому же, если быть честным, я хотел сперва поговорить со Штерном и лишь затем что-то решать.

Я коротал время, прогуливаясь по недостроенному храму, то и дело украдкой рассматривал сверкающий Верхний город, чьи изящные опоры вонзались в удушливое море фабричного дыма.

Штерн появился под вечер. Бывший офицер вошел на платформу, а следом за ним появилась и Надежда Любомирова. Воровато оглядевшись, парень и девушка начали осматривать землю перед собором.

Наконец Надежда вскрикнула, заметив стальной футляр. Штерн вытащил толстые рукавицы и поднял находку, затем озадаченно замер, видимо понял, что не чувствует жара. Простояв так несколько секунд, он спешно открыл футляр и обнаружил там пустоту.

Я вышел из дверей собора и аккуратно постучал рукояткой револьвера о кирпичную кладку.

Похитители резко развернулись. Штерн вздрогнул, а Надежда схватилась за свою сумочку и попыталась ее распахнуть. Штерн спешно одернул девушку.

Демонстративно приподняв руки, он огляделся, ища остальных полицейских.

– Виктор Порфирьевич. Вот так встреча.

– Как же не увидеться снова с приятными людьми. – Я пожал плечами. – Рискованный был план. Счастье, что попали на платформу, иначе сейчас и мы, и вы были бы в дураках.

Мичман пожал плечами:

– Чтобы я с двухсот метров не попал? За кого вы меня держите?

Мы продолжили стоять, изучая друг друга.

– И что мне с вами делать? – Я опустил револьвер и подошел ближе. – Вы понимаете, что вообще-то это самый минимум лет десять каторги?

Надежда пожала плечами и посмотрела на меня:

– Мы не сделали ничего плохого.

– В смысле? – Я даже оторопел от такой наглости.

Девушка же покосилась на густой фабричный дым, застилающий Нижний город.

– Вы сейфов отца не видели. У него этих камней – в кадушке солить можно. Да что камни, на фейерверк сколько за полчаса ушло? Семь тысяч. А на Фабричной стороне за семь рублей горло режут. Вы, Виктор, там были хоть раз? Видели, что на заводах творится?

– Видел, – откликнулся я. – Что вы хотели сделать с камнем?

– Продать. – Штерн пожал плечами. – Уайеттт мечтал его заполучить, я предложил достать. Мы сошлись в цене.

– И сколько же?

– Триста тысяч.

– Дешево.

– Достаточно, – веско произнес Штерн.

– Вы же офицер… – холодно напомнил я.

– Бывший. – Штерн покачал головой. – Мне себя упрекать не за что.

Штерн кивнул на особняк Любомирова, а затем окинул взглядом Нижний город.

– Любомиров украл солнце у людей, мы же украли солнце у него. Получается, квиты. Все честно.

– Значит, триста тысяч. – Я посмотрел на несостоявшихся грабителей. – Серьезная сумма для анархистского подполья. Закупка оружия?

– Станков, – с вызовом произнесла Надежда. – Правда сильнее винтовок. Нужно печатать литературу и газеты. Нужно призывать людей бороться. Иначе это не кончится никогда. Люди трудятся по четырнадцать часов в день. По семь дней в неделю. Создают все блага империи. И для чего? Чтобы остальные сыто с серебра жрали и жароцветами перед сладким сном любовались.

Я промолчал, ибо как раз недавно выделил себе немного денег с клада на обновление сервиза. Серебряная посуда мне очень нравилась.

– Вы понимаете, сколько людей умрет, если в стране начнется восстание? – устало спросил я.

– А вы понимаете, сколько людей умирает сейчас внизу? – не выдержала Надежда. – Только умирают тихо. На фабриках и в рабочих бараках Нижнего города. Что вы на это ответите? Где тут закон, а где справедливость? Виктор, я знаю вас из газет. Вы с Ариадной спасли очень много людей. Но вы спасаете людей в аду, а мы хотим спасти людей из ада. В этом разница между нами. Посмотрите на Петрополис, что бы вы ни делали, какие бы преступления ни раскрывали – он не изменится. Промышленный совет никогда не сокрушит то, на чем стоит. Разве не так, Виктор? Что вы молчите? Скажите же, что вы думаете?

Я не стал отвечать. Если бы я был с ней не согласен, я бы не пришел сюда один.