Не теряя времени, мы принялись за осмотр места преступления. Как мне показалось, уральский жароцвет был единственным, что взял вор, – все остальные витрины были целы. Велев подоспевшему за нами хозяину тщательно проверить коллекцию на предмет пропаж, мы осмотрели стеклянный шкаф, где находилось «Неугасимое солнце».

Изящный лазуритовый постамент еще хранил в себе жар раскаленного камня. Дверца витрины, сделанная из толстого броневого стекла, была открыта настежь. Ее замок вскрыли: на полу валялось несколько сломанных отмычек и нож, которым орудовал взломщик.

Они дали нам первую информацию о преступнике: отмычки были грубые, сделанные из плохо закаленного металла и явно не могли принадлежать профессиональному вору; нож тоже был непримечательный, короткий, острый, с дешевой деревянной рукояткой – такой можно было купить в любой городской лавке.

Раздались шаги. К нам подошел Могилевский-Майский. Я вопросительно посмотрел на коллегу.

– Ворота заперты, охрана приставлена. Ни прямо перед фейерверком, ни во время его никто платформу не покидал, – пояснил сыщик.

– Охрана была на воротах постоянно?

– Да, два лакея стояли, неотлучно, – мгновенно ответил Могилевский-Майский.

– Бриллиантово! Значит, камень все еще в особняке! – раздался за нашими спинами донельзя довольный слащавый тенорок, который я уже успел возненавидеть всеми фибрами души.

Обернувшись, я увидел Артура Златовратского, стоявшего в дверном проеме точно в раме парадного портрета.

Он поймал мой взгляд и, снисходительно кивнув, кончиком пальца отодвинул стоявшего на пути Могилевского-Майского. Затем Златовратский приблизился к витрине. Раздался щелчок. В его холеных руках раскрылся изящный, блестящий позолотой лорнет. Поднеся его к глазам, Артур Яхонтович склонился над табличкой у постамента:

– Итак, какие факты мы имеем? Тут написано, что камень вытянутый, яйцеобразный. Длиною почти в два с половиной сантиметра и шириной один сантиметр и восемь десятых.

– Вы как здесь очутились? – наконец опомнился я.

Златовратский обернулся и с некоторым удивлением посмотрел на меня через увеличительные стекла лорнета.

– Что ж, господин Остроумов, а я вижу, слухи о ваших дедуктивных способностях сильно преувеличены. Неужели вы не догадались? – Он сделал многозначительную паузу. – Я по лестнице поднялся. По той самой, в холле. Вы же ее видели, мраморные ступени, резные перила. Ну же, вспоминайте.

Я почувствовал, что закипаю.

– Вас кто сюда пустил? – Мой голос невольно перешел в шипение.

– В смысле – кто? – Златовратский удивился, широко раскрыв глаза. – Иокаста Олеговна, конечно же. Зная мой, не побоюсь этого слова, бесценный опыт в детективах, она сочла необходимым поручить мне лично возглавить это дело. Итак, камень небольшой, меньше перепелиного яйца, вещица неприметная, если, конечно, не считать ее трехсотградусной температуры.

– Вон отсюда! – рявкнул я.

– Следовательно, камень предварительно охладили… – спокойно продолжил Златовратский. – Точно так же, как это сделала революционерка Сладкосельская в моем романе «Амур Рафинадов и революционерка Сладкосельская». Итак, грабитель поместил жароцвет в воду или же спрятал во льду. Хотя нет. На ужин подавался пломбир. Вот оно! Какое изящное и тонкое решение! Какой гений мог это придумать?

– Да что вы несете? – Я уже не выдержал. – Нельзя жароцвет охладить! Он от такого взрывается! Физику учите, прежде чем романы писать! Черти сибирские, да покиньте уже место преступления!

Вместе с Могилевским-Майским мы силой выставили из зала отчаянно протестующего Златовратского, после чего заперли дверь.

В минералогическом кабинете повисла тишина.

Я выдохнул, пытаясь вернуть себе обычное спокойствие.

– А может, все-таки можно как-то охладить камень? Ну, по чуть-чуть? – наконец спросил Могилевский-Майский.

– Нет.

– Точно?

Я завел глаза:

– Точно! Послушайте, у меня на пятом курсе духовно-механического училища отдельный предмет был: «Сопротивление чудородных материалов». Я прекрасно знаю, что можно, а что нельзя. Силовое охлаждение – это либо взрыв, либо необратимое помутнение камня. Так что нет. Я думаю, вор поместил камень в некий футляр. Грабитель, скорее всего, понимает, что мы продержим гостей в особняке достаточно долго, а значит, футляр должен быть надежным. Полагаю, внутри будет войлок и асбест. Если футляр не спрятан, а находится при грабителе, чтобы выдержать жар несколько часов, эта конструкция должна быть минимум с большую шкатулку. Надо осмотреть гостей.

– Сочувствую вам, Виктор, – внезапно произнесла Ариадна. Я с удивлением увидел на ее лице досаду.

– Что? Почему?

– Размер футляра. Даже в теории я не могу допустить такого развития событий, чтобы вор смог его проглотить.

– Что? А при чем здесь это?

Ариадна посмотрела на меня мягко и снисходительно.

– Ах, Виктор, а ведь Златовратский прав, у вас и правда есть проблемы с дедукцией. Ну сами подумайте, разве это не очевидно? Дело сына Клекотова называлось «Человек в футляре», а это дело могло бы называться «Футляр в человеке». Это же было бы так гармонично! И там Клекотов, и тут Клекотов. И там футляр, и тут футляр. Но, увы, вор все испортил, украв именно жароцвет.

Я скрипнул зубами:

– Ариадна, тебе надо меньше болтать с Парославом Симеоновичем! И вообще, не отвлекайся от дела.

Моя напарница холодно взглянула на меня и чуть приподняла бровь:

– Виктор, я совершенная машина за сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей. Неужели вы думаете, что я не могу одновременно обрабатывать сразу несколько информационных потоков? И да, вор вполне может спрятать камень где-то в доме, а не держать при себе. Требуется все обыскать.

Впрочем, перед обысками мы предпочли осмотреть Фаршика, дабы понять, как у вора получилось незаметно его миновать.

Бронированный автоматон беспокойно побулькивал у двери. Компанию ему составляли Мороков, Иокаста Олеговна и Златовратский. Женщина держалась за сердце. Серафим Мирославович мягко успокаивал ее, обещая, что дело скоро решится.

– Ну, Виктор, что там? – нетерпеливо спросил Мороков, когда я внимательно осмотрел караульную машину.

– Автоматон оглушили выстрелом из шокового разрядника, – постановил я.

– Какой еще разрядник? Не говорите ерунды, против него грозовое ружье понадобится, не меньше.

– Видите опалину на затылке? Оружие приставили вплотную. Этого достаточно для выведения из строя даже такой машины.

– Ладно, тут спорить не могу. – Мороков был вынужден кивнуть. – Но послушайте, как это возможно? Это же охранный автоматон. К нему нельзя так просто подойти. Да, он не в боевом режиме, но включить сирену в случае подозрительных действий это ему не помешает.

– Значит, к нему подкрались незаметно.

– Исключено. – Мороков резанул воздух ладонью в белоснежной перчатке. – Машины линейки С.О.Б.А.К.А. обладают превосходными звукоуловителями. Они сердцебиение человека регистрируют за десять шагов. К нему не подкрадешься.

– Ох. – Иокаста Олеговна вдруг потупилась. – Зря, выходит, мы Фаршику слух отключили.

– Что? – Мороков мгновенно повернулся к хозяйке дома. – Зачем?

– Ну так фейерверк же. С.О.Б.А.К.А. всегда бесится, как его слышит. Вот чтоб гостей не пугать, мы каждый раз на приемах слух Фаршеньке и отключаем. Нет, ну что вы на меня так смотрите, к нам же только приличные люди приходят. Мы же не знали, что так дело повернуться может.

Серафим Мирославович застонал. Я ограничился вздохом.

Оставив хозяев, мы занялись опросом слуг. В момент фейерверка их в особняке было с десяток. Впрочем, все лакеи были на первом этаже, дежурили в комнатах и около всех лестниц, дабы случайный гость во время фейерверка не поднимался на хозяйский этаж.

Выслушав слуг, мы с напарницей вернулись к минералогическому кабинету, и я осмотрел балкон, выходящий во внутренний двор. Двери были открыты. На стенах находились садовые решетки, увитые виноградными лозами.

И подняться, и спуститься не составило бы сильной проблемы. Вскоре мы обнаружили несколько сломанных ветвей.

– Ну что ж, осмотрим двор? – Ариадна спросила это таким тоном, что вроде бы это и был вопрос, а вроде бы и было ясно, что сделать нужно именно так и не иначе.

Едва я кивнул, как она легко спрыгнула с балкона и, ловко приземлившись, зашагала по брусчатке.

Я обернулся к стоявшему рядом Могилевскому-Майскому:

– Я сейчас спущусь к Ариадне. А вы, пожалуйста, телефонируйте в сыскное отделение. Вызовите восемь, нет, лучше двенадцать агентов с ночной смены. Пока они едут, вам потребуется деликатно оглядеть присутствующих на предмет личных вещей, в которых может быть утаен жароцвет. Кроме того, надо посмотреть, нет ли у кого проблем с костюмом. Вор лез по стене, увитой виноградом. На его одежде могут быть пятна от зелени или, возможно, разрывы ткани, если он за что-то зацепился. Обратите внимание на руки. Ломались отмычки, вор мог поцарапаться, да и камень мог его обжечь. Пока начните сами, а когда приедут агенты, пусть помогут вам в осмотре. И конечно, нужно опросить гостей, может, кто что видел. Если это ничего не даст, начнем обыск территории.

Могилевский-Майский в ответ удостоил меня полным холода взглядом:

– Виктор Порфирьевич, простите, а почему вы отдаете мне приказы? Мы на одинаковой должности. Мы оба сыщики. Не забывайте об этом.

Я даже немного опешил, однако рассудил, что времени для ссор сейчас точно нет.

– Ну вот раз мы оба сыщики, то давайте искать камень, не будем терять времени. – Я примирительно улыбнулся.

– Я служу дольше вас. На три года. – Могилевский-Майский, казалось, даже не заметил моей улыбки.

– Именно поэтому я вверяю вам всю команду агентов, это же очевидно. – Я вновь изобразил улыбку, несмотря на раздражение.

– Виктор Порфирьевич, так дело не пойдет. – Могилевский-Майский даже не шелохнулся. – Парослав Симеонович поставил меня охранять безопасность на этом приеме.

Это было уже последней каплей. Я не выдержал.

– Да? И как у вас успехи с охраной в таком случае? – мгновенно осведомился я. – Ну же, что вы молчите? Все в порядке с охраной? Никаких инцидентов? Ничего не произошло за время вашей работы? Я не слышу ответа, ваше благородие. – Последнее я уже произнес чисто для того, чтобы обозначить Могилевскому-Майскому, что хоть мы оба и находимся на одинаковой должности, но имеем разницу в чинах по табелю о рангах. Я стоял на ступень выше и имел обращение «высокоблагородие».

Ноздри Могилевского-Майского раздулись, краска прилила к лицу, он замер, но затем все же раздраженно кивнул и ушел выполнять мои распоряжения.

Я задержался в особняке еще на минуту и, раздобыв мощный ацетиленовый фонарик, отправился во двор помогать Ариадне с поиском улик.

Вскоре обнаружился первый свидетель, и приведен он был отнюдь не прибывшими в особняк агентами, что взялись за опросы гостей.

Мы с Ариадной осматривали задний двор, когда к нам подошла Иокаста Олеговна. Она вела за собой невысокую хрупкую девушку. В ней я сразу узнал супругу барона Клекотова.

Ей было не больше двадцати, худая, запуганная, она неуверенно шла за Иокастой Олеговной.

– Виктор Порфирьевич, – тихо произнесла хозяйка дома. – Я поговорила с гостями и, кажется, нашла свидетельницу.

Она мягко подтолкнула девушку. Та замялась и опустила глаза. Ее покрытое белилами лицо стало еще бледнее.

– Говорите же, Иола, умоляю вас. – Хозяйка особняка одобряюще ей улыбнулась.

– Я мало что видела, – очень тихо произнесла супруга Клекотова. – Мы с Прохором Кирилловичем были на заднем дворе.

– Во время фейерверка? Что вы там делали? – сразу же уточнил я.

Иола сжалась и не ответила.

Я тоже промолчал. В глаза бросились следы травы на ее платье и наливающийся на щеке свежий синяк.

Девушка перехватила мой взгляд и отвернулась.

– Я… я заговорила с гостем. Прохору Кирилловичу это не понравилось. Он приказал мне пойти с ним.

Меня передернуло от услышанного.

– Так. Стоп. Если вам нужно, мы сейчас же обеспечим вам защиту…

В глазах супруги барона появился дикий, почти животный ужас.

– Нет-нет, у меня все хорошо, у меня все отлично. Я сама виновата! Пожалуйста, не говорите мужу!

Она спешно отступила, и нам с Иокастой Олеговной стоило огромных трудов ее успокоить. Затем я все же был вынужден продолжить разговор о камне.

– Хорошо. Я ничего не скажу барону, даю слово. Так что вы видели в саду?

Девушка помолчала и, обхватив руками худые плечи, наконец произнесла:

– Я увидела, как от особняка крадется мужчина. Именно крадется, постоянно озираясь по сторонам.

– Вы узнали его?

– Нет, свет не горел, и мы стояли далеко. Я не видела его лица, но он явно что-то прижимал к груди. Он шел туда. – Девушка указала в угол платформы, туда, где высился ангар для прогулочного дирижабля.

– Во сколько это было, вы помните?

– Нет. Я не знаю.

– Это важно. Фейерверки. Какие были в небе фейерверки, когда он шел к ангару?

– Кажется, орел. Да, над особняком появился орел.

Я кивнул; значит, похититель покинул особняк минут за двадцать до окончания фейерверка.

– Он вошел в ангар? Дверь была не заперта?

– Я этого уже не видела. Я мало что рассмотрела, простите меня, пожалуйста. – Девушка опустила голову и вдруг вздрогнула. – Хотя постойте. Нет! Я же главное не сказала. Этот мужчина, он…

Иола так и не договорила.

Окрик заставил ее испуганно замолчать. К нам спешно шел барон Клекотов собственной персоной. Его седые усы буквально топорщились, глаза были налиты кровью, искусно спрятанный под фраком экзоскелет по-змеиному шипел паром. При виде мужа девушка сжалась.

– Какое право вы имели забирать мою жену без моего разрешения? А? Я вас спрашиваю? – рявкнул барон, а затем лицо его перекосилось: он увидел меня.

Сжав трость так, что побелели пальцы, Прохор Кириллович шагнул к жене, собираясь схватить ее за руку.

Я встал у него на пути.

– Барон, ваша супруга предположительно видела преступника, и мы должны ее опросить, – холодно произнес я. – Ее показания могут помочь вернуть пропажу.

От этих слов Клекотов на миг замолчал.

– Помочь вам? Я верно вас услышал? – Глаза барона сузились, и он с усмешкой посмотрел на свою супругу. – Она ничего не видела. Просто опять придумывает что-то по скудости ума.

Иокаста Олеговна наконец пришла в себя и мягко, но твердо попросила барона не мешать расспросам, но тот полностью ее проигнорировал.

Клекотов вновь посмотрел на жену с откровенной улыбкой.

– Ты ничего не видела. Ясно тебе? – произнес барон.

Я не выдержал. Такое поведение было немыслимо.

– Замолкните, – резко произнес я. – И не смейте разговаривать со свидетелем. Иначе кину вас под арест.

– Что? – Клекотов поперхнулся, побагровев так, что я стал опасаться, что его хватит удар. – Да как ты смеешь, выродок…

– Барон, вы говорите с представителем закона, – сухо произнес я.

Как ни странно, Клекотов внезапно взял себя в руки. Следующие слова он произнес уже холодно:

– В последний год тебе везло. И мне кажется, у тебя закружилась голова. Ты только помни: чем ближе к солнцу, тем дольше падать.

Я ответил не менее спокойно:

– А вы обо мне так много не беспокойтесь. Лучше о себе подумайте. Сколько вам лет? Посмотрите на себя. У вас же в гараже не локомобиль, а катафалк стоять должен. Подумайте, вам же с таким характером в ад дорога, на муки вечные. О душе подумайте, пока не поздно. Увести. – Я указал на Клекотова двум подошедшим агентам.

Барон побагровел еще сильнее:

– Да как ты смеешь, щенок!

– Все претензии к моей работе вы можете в письменной форме…

– Да ты понимаешь, кто перед тобой?

– …направить по адресу: город Петрополис, Офицерская улица…

– Не смей перебивать…

– …дом двадцать. На имя начальника сыскного отделения…

– Ах ты, зараза!

– …Котельникова Парослава Симеоновича. Увести, – повторил я агентам, и те наконец избавили меня от общества барона.

Ариадна посмотрела вслед промышленнику:

– А вы злой, Виктор.

– Учусь у лучших. – Я пожал плечами и улыбнулся.

Между тем мы вновь занялись свидетельницей, однако было уже поздно.

Когда барона увели, его супруга тихо произнесла, не отрывая глаз от пола:

– Простите. Я ничего не видела. Я не знаю, что на меня нашло. Я все придумала. Отпустите меня. Пожалуйста.

Мы пытались ее успокоить, но паника девушки лишь нарастала, грозя перейти в истерику. В конце концов я был вынужден отпустить несчастную.

Пока я не знал, как помочь девушке, но надеялся, что, когда разделаюсь с похищением камня, смогу заняться и несчастной женой барона.

Между тем Ариадна уже направилась к ангару, и я поспешил за ней.

Эллинг Любомирова был возведен в альбионском стиле: красный кирпич стен, бетонные вставки, покрытые мозаикой из уэльских лишайников, стрельчатые окна, двухскатная крыша, украшенная фальшдымоходами, высокая декоративная башенка с флагштоком и, конечно, барельефы, изображающие пчел, приветствующих свою царицу. В общем, все как на Альбионе.

Попасть внутрь можно было двумя путями: либо через тяжелые раздвижные ворота в торце ангара, либо через небольшое крыльцо, пристроенное к эллингу сбоку.

Ворота были тщательно заперты, дверь тоже, однако, решив положиться на показания Иолы, я велел слуге принести ключ.

Мы с напарницей вошли внутрь. Пахнуло лаком и металлом, ладаном и машинным маслом. Я нашел выключатель и зажег свет. Под потолком вспыхнули электрические лампы. Туша дирижабля выступила из тьмы. Это была воздушная яхта класса «Дедал» – один из самых дорогих прогулочных дирижаблей, что строились в империи. На корпусе из лакированного дуба золотом было выведено название «Прекрасная Иокаста».

– Водородный? – уточнил я у слуги, кивая на дирижабль.

– Так точно.

– Плановое освящение газа когда проводилось?

Вопрос не был праздным. Если священник намаливал водород давно, то газ мог снова успеть стать горючим, и тогда ацетиленовый фонарик точно не стоило заносить внутрь ангара.

– Мы через день проводим. Только вчера батюшка Пеплодор заезжал, обряд над флогистонным ковчегом творил.

Слуга вошел в ангар и, порывшись в шкафу, стоящем у входа, протянул мне украшенный крестом журнал пожарной безопасности.

Я сверился. Все верно: число, подпись, печать батюшки – все на месте. Значит, об огне и искрах можно не беспокоиться.

Я велел слуге сторожить вход, и мы с Ариадной начали осмотр ангара.

Первые находки ждали нас под верстаком. Там лежал большой кусок асбестовой ткани. Шершавая, белая, она выглядела совсем новой. Лишь в нескольких местах ткань была желтоватой – скорее всего, там материи касался завернутый в нее раскаленный жароцвет. Там же лежали и тяжелые рукавицы, сделанные из толстого, грубого войлока. Такими часто пользовались кузнецы и механики, работающие с раскаленным металлом.

Еще одной находкой стал просыпанный на верстак белый порошок. Наклонившись, Ариадна внимательно изучила находку.

– Блеск перламутровый, волокна тонкие, узнаваемые. Предположу, что перед нами асбестовый порошок. Лучше отойдите, Виктор, вы органический, вам это вредно.

Напарница порылась по ящикам верстака и, найдя там старую газету, соорудила конверт, куда и ссыпала порошок, дабы позже его смогли изучить химики.

Мы продолжили осмотр эллинга. Пока Ариадна оглядывала шкафы и ящики, я подошел к дирижаблю и дернул позолоченную ручку кабины. Дверца открылась, следом со щелчком опустился легкий хромированный трап.

Встав на ступеньку, я заглянул внутрь. Сверкающий металл, лакированное дерево и медового цвета персидский ковер, устилающий пол. В то же мгновение я ощутил охотничий азарт.

– Есть! Ариадна, сюда! – тут же закричал я.

На роскошном ковре были видны следы, пусть и неясные – примятый ворс плохо передавал форму.

Моя напарница быстро поднялась в гондолу. Мы внимательно осмотрели дирижабль.

Не было сомнения, что кто-то был внутри, однако никаких попыток запустить машину я не видел: все тросы были на месте, приборы отключены, а перед иконками флогистонного ковчега стояли новенькие свечи, которые никто не зажигал. Без сомнения, человек, пробравшийся сюда, не собирался никуда лететь, да и в одиночку вывести дирижабль из эллинга было бы сложно.

– Что вы думаете, Виктор? – осведомилась Ариадна.

– Пока ничего. Но камень может быть спрятан здесь.

Мы начали обыск.

Действовали методично – двигаясь от носа гондолы к корме. Приборная панель, ящики под креслами, обивка кресел, фальшпанели – все было проверено. Увы, результата не было. Затем настал черед флогистонного ковчега и иконостаса. Тоже ничего. Затем двигатель и багажный отсек. Опять ничего необычного. Остались лишь большие ящики на корме.

На крышке первого были изображены гаечный ключ и шестерня. Внутри, как и следовало ожидать, лежали инструменты: плоскогубцы, молотки, большой набор отверток и напильников, запасные детали и даже миниатюрный, с кошку размером, ремонтный автоматон.

Следующим мы открыли ящик, украшенный золотым крестом. Содержимое тоже не удивило: молитвенники, елей для протирки деталей ковчега, заклеенные кульки из коричневой непромокаемой бумаги. В таких хранят запасные свечи.

Ящик с красным крестом на крышке: микстуры, порошки, перекись, бинты, хирургические инструменты, бутыль со спиртом, пара бутылок с вином.

Последний ящик с нарисованным спасательным кругом. В нем все на случай бедствия: запас еды на пару суток, компас, огниво, бронзовые иконы со святыми покровителями терпящих бедствие на земле, деревянные иконы со святыми покровителями терпящих бедствие на водах, полукилограммовые дымовые сигнальные шашки с терочным запалом, бронзовая ракетница, коробка с дюжиной разноцветных двадцатишестимиллиметровых патронов к ней, но главное – здесь лежал шоковый разрядник, скорее всего предназначенный для защиты от лесного зверя. Тяжелый, мощный, явно способный оглушить даже медведя, и я не сомневался, что на Фаршика его выстрела тоже должно было хватить. Я тут же проверил индикатор заряда – мои предположения оправдались: батарея опустошена.

Дальнейший осмотр эллинга ничего не дал, не помогло даже усовершенствованное зрение Ариадны. Если камень и был здесь, то тепло от него давно рассеялось.

Осмотрев все, мы для очистки совести даже поднялись по кованой винтовой лесенке у дальней стены и выбрались на крышу ангара.

Вокруг нас сиял огнями Верхний город: полнился светом грандиозный Летний дворец, горели окна в изящных особняках знати, раскинулся невдалеке прочерченный пунктиром фонарей Биржевой сад, светились курсовые огни плывущих в небесах дирижаблей. Аккуратно балансируя на скате, мы тщательно осмотрели крутую крышу. Она была гладкой, а торчащие дымоходы были декоративными и не имели никаких отверстий. Желобов и водосточных труб, где можно было бы спрятать камень, тоже не было. Крыша обрывалась сразу, обращаясь в жуткую километровую пропасть.

Каких-либо мест, куда вор мог зашвырнуть камень, поблизости мы не нашли. Самая близкая платформа расположилась аж в добрых двухстах метрах от нас. В центре ее стоял недостроенный собор Блаженного Константина, стройка которого не задалась с самого начала. Я слышал и о трещинах в фундаменте, и о крене колокольни, и о рухнувшем куполе. Лет пять назад работы и вовсе прекратились из-за проблем с финансированием, собор оставили до лучших времен.

Мне всегда казалась странной идея всей этой стройки. В отличие от Петра Четвертого, стоявшего за возведением Верхнего города, его сын Константин творение отца ненавидел лютой ненавистью. В самом конце правления он и вовсе издал указ о полном его сносе. Надо ли говорить, что после этого распоряжения (а еще после того, как впавший в безумие Константин заставил военных утопить десяток новейших кораблей и пустить на металл три мощнейших броненосных дирижабля, строившихся на стапелях Адмиралтейства) во дворец к императору прибыл отряд военных вместе с врачебной комиссией, объявившей Константина Первого сумасшедшим.

После этого на престол взошел его брат, теперь известный как император Павел Второй, а бывшего государя отправили в загородный дворец на поправление здоровья, где несчастный на следующий день и умер. Как было объявлено, Константин оступился на лестнице. Его лечащий врач был найден там же. По официальной версии, доктор пытался не дать бывшему монарху упасть, но и сам не удержал равновесия, проломив себе череп о мраморные перила.

Я вздохнул и посмотрел на черный силуэт недостроенного собора. Меня всегда печалила история, случившаяся с дядей нашей императрицы. Константин Первый заслуживал жалости, а не смерти от рук собственного брата, который с радостью ухватился за шанс взойти на престол.

В воздухе нарастал мерный гул винтов. Мимо проходил военный дирижабль. Из-за набежавших туч выглянула луна, и ее холодный зеленоватый свет озарил броню многобашенного небесного корабля, вырвал из тьмы гигантский, увенчанный проржавевшими куполами собор.

Что-то изменилось. Я вдруг понял, что не слышу привычного легкого стрекота шестерней в голове стоящей рядом напарницы. Я обернулся, и в этот момент Ариадна издала странный звук, похожий на хрип.

– Ариадна? – Я бросился к ней, но она уже не слышала.

По механическому телу пробежала крупная дрожь. Шестерни в ее голове вдруг заработали оглушительно громко. Вместо привычного стрекота послышалась дикая, хаотичная какофония звуков.

Ариадна вдруг выпустила лезвия, потом тут же их убрала, а затем подалась вперед, жадно и неотрывно смотря на дирижабль.

– А узелков было ровно девяносто… – вдруг произнесла она и сделала шаг навстречу дирижаблю. В следующую секунду шаг перешел в падение.

Сердце мое провалилось в абсолютную пустоту. Время на миг обратилось в омерзительно тягучую резину, а затем я рванулся вперед, и оно понеслось с совершенно безумной скоростью.

Позже я так и не понял, каким чудом успел схватить напарницу. Когда я пришел в себя, она безвольно лежала на скате крыши, а я держал ее одной рукой, вцепившись другой в фальшдымоход.

Мышцы горели огнем, спина была мокрой от пота. По сантиметру, содрогаясь от усилий, упираясь в скользкий металл носками ботинок, я начал подтягивать Ариадну к себе. Каждый миллиметр давался адской ценой. Мир сузился. Теперь в нем была лишь боль в руке, чернота пропасти и Ариадна.

Вечность спустя я дотащил напарницу до площадки около лестницы. Руки тряслись так, что мне пришлось прижать их к телу. Вся одежда насквозь промокла от пота.

Тьму пронзил мягкий синий свет. Ариадна открыла глаза. Механизмы в ее голове работали плавно и спокойно.

– Ну ты даешь, – только и выговорил я.

– Виктор? – Ее голос был чистым, почти безэмоциональным, лишь с легкой ноткой недоумения. – Что происходит? Что именно я даю? И почему у вас такой неподобающий вид?

Сначала хотелось просто на нее накричать, выплеснув все свои эмоции, но в конце концов я лишь сглотнул ком в горле и сказал уже спокойно:

– Что происходит? Кто-то тут чуть в полет не отправился без дирижабля – вот что происходит. И подсказываю: это был не я. И еще подсказываю: это была ты. Ты с крыши шагнула.

– Виктор, вы ничего не путаете? Это на меня совсем не похоже, – несколько непонимающе откликнулась Ариадна.

Я выдохнул и, заставив себя успокоиться, спросил уже мягче:

– Ты как? Все в порядке? Ты меня… до смерти напугала.

– Все системы функционируют в штатном режиме. Знаете, видимо, произошел кратковременный сбой. Я сейчас попробую восстановить данные кратковременной памяти, – откликнулась напарница и, поднявшись, принялась невозмутимо отряхивать платье.

Я посмотрел вдаль. Луна уже давно зашла за тучи, и свет ее погас. Собор снова обратился в темный силуэт. Броненосный дирижабль исчез среди туч, и лишь издали еще слышался слабый звук рубящих воздух винтов.

– Кратковременный сбой? – Я вновь посмотрел на напарницу. – У тебя никогда таких «сбоев» не было.

Ариадна повернула голову, и ее синие глаза вновь посмотрели в ту сторону, где скрылся дирижабль. Ровный стрекот в ее голове остался неизменным.

– Думаю, произошла ошибка обработки визуальных данных. Вероятно, вызвана аномальной рефракцией света. Все в порядке, Виктор. – Ее голос был абсолютно спокоен, почти бесстрастен. Но в этой бесстрастности сквозила такая непробиваемая стена, что я понял: любые следующие вопросы просто о нее разобьются.

Ариадна все еще смотрела вслед небесному кораблю. Я же вновь задумался о том, могут ли машины что-то помнить из их прошлой, человеческой жизни.

– Спасибо, что вытащили меня, – вдруг негромко произнесла Ариадна и коснулась моей руки.

– Всегда пожалуйста. – Я чуть улыбнулся.

Спустившись с крыши, я первым делом хорошенько умылся и выпил четверть бокала коньяка. Затем еще четверть. Признаться, выпил бы и еще, но расследование обязывало остановиться. После этого, уже более-менее успокоив нервы, я принялся командовать. В течение следующего часа шестеро агентов чуть ли не по винтику проверили и ангар, и стоящий в нем дирижабль. Были вскрыты даже полы, более того, с крыши караулки мы сняли один из прожекторов и с помощью него просветили оболочку дирижабля.

Ничего. Никаких результатов. С гостями ситуация была не лучше.

Когда обыск эллинга закончился, к нам подошел Могилевский-Майский. Посмотрев на меня, словно Пестель на члена царской семьи, он дал отчет:

– Агенты закончили опрашивать гостей. Ничего. Других свидетелей, кроме Иолы Клекотовой, у нас нет. Что до осмотра одежды присутствующих – тоже никаких следов.

– Подозрительные предметы у людей?

– У нескольких гостей есть портсигары и фляги, но осмотреть их мы не можем.

Я кивнул – обыск сыщиками высокопоставленных гостей обернулся бы таким скандалом, что наше отделение не скоро бы отмылось.

Естественно, здесь мы не могли обойтись без такой влиятельной фигуры, как Любомиров. Мы направились к хозяину особняка.

Лавр Птолемеевич нещадно пил, сидя в одной из беседок. Держа в руке почти пустую бутылку с горькой травяной настойкой, он что-то говорил сидящим подле него Морокову и Уайеттту. Те, судя по всему, как могли поддерживали его в трудную минуту.

– Ну, Виктор, вы что-то нашли? – с надеждой спросил Любомиров, но, увидев наши лица, тяжело опустил голову. – Жизнь кончена.

– На самом деле все не так плохо, – вмешался я. – Не нужно так убиваться. Это всего лишь один камень.

– Конечно, всего лишь один! Второго такого ведь нет и не будет! Да лучше бы они все остальное забрали. Что там – изумруды, золото? Это все докупить можно! «Солнце», второе «Солнце» уже не найдут.

– Сколько мог стоить этот камень? – посчитал нужным уточнить я.

– «Солнце» бесценно.

– И все же.

Любомиров тяжело повернулся к послу Альбиона:

– Уайеттт, старина, сколько вы в прошлом месяце предлагали?

– Девятьсот шестьдесят тысяч, – откликнулся альбионец, а затем важно добавил: – Последняя цена.

Мороков покачал головой:

– У вас и триста тысяч последней ценой было, когда вы год назад торг начинали. И пятьсот тысяч на Рождество тоже последней ценой было.

Уайеттт не ответил, лишь махнул рукой, унизанной сверкающими изумрудными перстнями.

– Да хоть миллион, – убито произнес Любомиров. – За такой камень все равно мало.

– Жароцвет – это не бриллиант, его расколоть и сбыть частями не получится, – негромко произнес я. – Так что вор явно будет иметь огромные сложности с его продажей.

Я покосился на Уайеттта, но в ту же секунду увидел предупредительный взгляд хмурого Морокова. Почти незаметно граф покачал головой, явно намекая, что в это сложное для империи время он не желает даже намека на дипломатический скандал.

– Что ж, мы разберемся, – уловив все, мгновенно закончил я и обернулся к хозяину дома. – Послушайте, нам нужна помощь. У некоторых гостей есть портсигары и фляги. Я думаю, будет допустимо, если вы под разными предлогами взглянете на них.

Лавр Птолемеевич кивнул, даже не подумав спорить, а посему я тут же перешел к следующему пункту.

– Однако вы сами понимаете: не факт, что жароцвет сейчас находится у вора, – произнес я. – Если он не глуп, то понимает, что мы задержим гостей на максимально допустимый срок. Небольшой неприметный футляр успеет раскалиться, и это со временем выдаст преступника, так что, если у грабителя есть возможность вернуться в особняк, ему было бы проще спрятать камень здесь, на территории. Нужно обыскать все. Включая дом.

– Делайте что должно, – кивнул Любомиров.

– Включая все комнаты особняка, – на всякий случай пояснил я.

– Да снесите хоть весь этот дом к чертям сибирским, но верните «Солнце»! – разом потерял остатки хладнокровия Любомиров.

Мороков вздохнул и аккуратно отобрал у хозяина дома бутылку с настойкой.

– Виктор. – Серафим Мирославович внимательно посмотрел на меня. – Сделайте все, но найдите камень. Мы очень на вас рассчитываем.

Еще через час на платформе трудилось уже три десятка сотрудников сыскного отделения: агенты и даже часть сыщиков, разбуженных ночными звонками. Возглавил обыск Могилевский-Майский – за последние годы он много раз дежурил на мероприятиях в особняке Любомировых и потому отлично разбирался в планировке дома.

Мы же с Ариадной за это время опросили часть гостей и, конечно же, посла Альбиона. Впрочем, беседа с ценителем драгоценных камней не дала нам ничего стоящего. Тот смотрел на нас с полным равнодушием, отвечал односложно, а на вопрос об алиби просто пожимал плечами и, усмехаясь, ссылался на свою неприкосновенность. Скоро ему вовсе, казалось, надоели наши с Ариадной вопросы, и он, прошипев что-то на Высоком альбионском, просто ушел прочь.

Следующей мы решили заняться Надеждой Любомировой, дочерью хозяев. Мы нашли ее в саду, сидящей рядом со Штерном. Беседу, однако, начать не удалось. В этот же момент перед нами вырос запыхавшийся ротмистр Васильженко. Опытный сотрудник жандармского корпуса, он был переведен к нам после его расформирования. Бравый, под два метра ростом, с лихо закрученными усами, он замер передо мной, после чего рявкнул так, что растущая рядом с нами кровяница испуганно спрятала листья:

– Сделана находка, ваш высблагородие!

– Где? – мгновенно переспросил я.

– У барышни в спальне!

Я увидел, как побледнела Надежда. Непроизвольно она схватилась за руку Штерна. Его глаза широко распахнулись. Морской офицер с полным непониманием смотрел на девушку. Однако прошла секунда, другая, и он сжал руку на трости, поднялся, загораживая Надежду.

– Да как вы смеете? – Штерн резко вскинул трость, упирая набалдашник в подбородок Васильженко. – На что вы намекаете? Вы говорите о моей невесте!

Васильженко перехватил трость, взялся за нее другой рукой. На лбу бывшего жандарма вздулись вены, раздался хруст, и в руке бывшего сигнальщика остался лишь обломок дерева.

– Прекратить! – очень запоздало распорядился я. После чего посмотрел на агента: – Ведите, Васильженко.

Мы двинулись к особняку. Надежда под присмотром Ариадны направилась следом за нами. Прихрамывающий Штерн сопровождал девушку.

Когда мы вошли в комнаты дочери хозяев, мне сразу же бросился в глаза портрет в вычурной рамке. Он изображал Штерна, стоящего на мостике корабля. По некоторой несмелости художника я сделал вывод, что писал его не какой-нибудь популярный, кормящийся такими заказами живописец из Верхнего города, а сама Надежда. На подобное намекали и множество картин, развешанных по стенам. Они все явно принадлежали кисти одного человека.

По большей части это были зарисовки фабрик и городской жизни.

Мы прошли дальше, туда, где стояло трое агентов. Ротмистр Васильженко торжествующе указал на книжный шкаф. Я взглянул на полки: много книг по искусству, а также большая подборка художественной литературы, среди которой, увы, было немалое количество творений, прославляющих гения сыска и любимца всех женщин штабс-капитана Амура Рафинадова. Я осмотрел книги: «Выстрел Амура», «Амур не стреляет дважды», «Крайний выстрел Амура», «Последний выстрел Амура» (цикл в девяти книгах).

– Вот здесь нашли, – пояснил Васильженко, указывая на одну из полок. – Я книги вытащил, все за ними было.

– Что именно? – переспросил я.

Бывший жандарм в ответ радостно взял из рук коллеги обернутый лиловой бумагой сверток. Миг – и он жестом фокусника развернул его передо мной.

– Взгляните! Запрещенные анархистские издания!

Это были потрепанные, зачитанные брошюры, переплетенные грубой ниткой. На их обложках горели выведенные красным заголовки: «Будущее общество», «Что есть свобода?», «Освобождение труда», «Люди и воля».

Васильженко довольно пояснил:

– Запрещенка высшего сорта. Здесь только «Что есть свобода?» на пять лет каторги тянет. А я думаю, тут и другие находочки будут.

Он обернулся к бледной, словно известь, Надежде.

Повисло молчание, которое вдруг нарушил Штерн:

– Простите, это мои книги. Я дал их Надежде на хранение. Она не знала, что в свертке.

Судя по голосу, он явно врал, однако меня беспокоило отнюдь не это.

Придя наконец в себя, я вдохнул и принялся строить сотрудников сыска:

– Вы что творите? Камень где? Какая еще каторга? Какие еще брошюры? Вы с ума тут посходили? А ну немедленно назад убрать! Живо! И чтоб даже не заикались, что видели!

– Но… – попытался было встрять Васильженко.

– Без всяких но! Убрать! Забыть! Или вы из сыска хотите вылететь?! Так я вам устрою! Вы чью дочь обвинить пытаетесь?

Последнее, чего мне не хватало, так это порушить в ходе расследования безупречную репутацию хозяина дома, важного союзника Серафима Мирославовича.

– Простите, но… – попытался было вновь заговорить Васильженко.

– Никаких но! Вы в своем уме под Любомирова копать? Вы знаете, кто он в Промышленном совете? От вас же и костей не останется. Вы зачем сюда вызваны? А ну марш камень искать!

Сотрудники спешно покинули помещение.

– И вы тоже хороши, – негромко сообщил я Надежде и Штерну, кинул им в руки брошюры и вновь отправился искать проклятый камень.