Коллекция была весьма обширна. В витринах из толстого закаленного стекла лежали уральские изумруды и золотые самородки. Рядом были расположены легкие металлы: отливали небесной синевой невесомые слитки бореалия, искрились похожие на перья кристаллы серафимия, сияло разлитое по пробиркам белое железо, светился христарадий и яростно полыхала крупица очищенного ангелита, заключенная в куб из толстенного свинцового стекла.

Еще большее чудо ждало нас в конце зала. Там находилась изящная витрина, возвышающаяся до самого потолка. Внутри ее, на небесно-синем постаменте из лазурита, лежал настоящий уральский жароцвет размером чуть ли не с перепелиное яйцо.

Камень горел ровно, ослепительно. Воздух вокруг него дрожал от жара. Цвет камня менялся от слепяще-белого в самой глубине до насыщенно-золотого ближе к краям. Больше всего жароцвет напоминал кусочек солнца, каким-то чудом оказавшийся на земле.

Непроизвольно я шагнул ближе. Камень завораживал, притягивал своим неземным сиянием, и я понял, что не могу отвести взгляд. Сам того не замечая, я потянулся к витрине, намереваясь прикоснуться к стеклу, и именно в этот момент за спиной раздался голос хозяина особняка:

– Поразительная вещь, не правда ли?

Я вздрогнул. Наваждение исчезло. В стекле витрины я увидел отражение своего лица: бледного, напряженного, с расширенными от восхищения глазами.

– Невероятная, – хрипло произнес я и, помотав головой, отошел на шаг назад.

– Он называется «Неугасимое солнце». Донельзя подходящее название, верно? – Любомиров улыбнулся, очевидно, довольный тем, какое впечатление произвел на меня камень. – Сто два карата с четвертью. Температура триста два градуса. Один из самых горячих уральских камней, между прочим.

Он кивнул на прорези вентиляционных отверстий вверху и внизу витрины, обеспечивающие циркуляцию воздуха.

– Найден в правление Екатерины Второй, на Ишкульских рудниках. Скорее всего, до падения кометы это был желтый топаз, хотя утверждать ничего нельзя, сами понимаете. Камень не просто редчайший, он легендарный. После смерти Екатерины драгоценность перешла к ее сыну. Эти камни набирают свой жар с годами. При Павле Первом «Неугасимое солнце» еще можно было держать в руках, и государь повелел украсить им свою шпагу. Ту самую шпагу, с помощью которой, как известно, он и отбился от заговорщиков в Михайловском замке.

Признаться, я все еще находился под впечатлением от камня, однако от услышанного был вынужден скрестить руки.

– Ну, про шпагу – это наверняка байка. Я полагаю, Павел держал в спальне револьвер.

– И никакой не револьвер, у него была шпага, – заспорил хозяин дома.

– Очевидцы в мемуарах пишут о двух выстрелах, – мгновенно парировал я.

– Да мало ли кто там стрелял. – Любомиров насупился.

– Поверьте, если б стреляли заговорщики, шпага бы государю не помогла.

– Постойте-постойте, зачем вы спорите, друзья мои, вы же оба неправы! – прямо у меня над ухом раздался неприятный, слащавый тенорок Артура Златовратского. – Боже упаси! Никакой шпаги и уж тем более никакого револьвера там и в помине не было, – протянул он, смакуя каждое слово и делая театральную паузу, дабы оценить эффект. – Неужели вы не удосужились прочесть мою, не побоюсь этого сказать, великую историческую повесть «Павел Первый стреляет первым»?

– Нет. Я вообще впервые о ней слышу, – холодно отозвался я.

Артур Златовратский изобразил на своем лоснящемся лице трагическое недоумение такой силы, точно я признался, что не умею читать.

– Как же можно, Виктор Порфирьевич? Это же фундаментальный труд, перевернувший все представления историков! Я потратил уйму времени на скрупулезнейшее изучение архивов, я буквально жил в холодных стенах Михайловского замка! Я воссоздал ту жуткую ночь с точностью до секунды, до скрипа половицы, до тени от канделябра! И вы не читали? Как?

– Да тут никто его не читал, – отрезал я. – Гарантирую.

В зале повисла тишина. Артур Златовратский оглядел молчащих гостей, вздохнул и вдруг вновь самодовольно улыбнулся с видом человека, милостиво решившего просветить невежд.

– Ладно, не печальтесь! Вам крупно повезло, ибо сейчас, сию минуту, вы наконец-то услышите правду о тех легендарных событиях. Приготовьтесь узнать, как все произошло на самом деле!

Он взял еще одну паузу, откровенно наслаждаясь вниманием собравшихся, и, оправив свою лоснящуюся от бриллиантина прическу, принялся вещать:

– Итак, страшная мартовская ночь одна тысяча восемьсот первого года. Толпа разгорячивших себя вином придворных входит в Михайловский замок. В их руках горят факелы. По стенам пляшут тени заговорщиков – длинные и предательские. Впереди граф Пален – человек с сердцем, полным льда и коварства. Рядом с ним идет Николай Зубов, пропахший дорогим табаком так же сильно, как и дешевыми интригами. Подле него Яков Скарятин – масон, землевладелец и просто злодей.

Они идут не таясь. Верные императору солдаты выведены из замка. Все караулы сняты. Тени пляшут свой дьявольский танец. Заговорщики подходят к государевой спальне. Сыплется снег за окном, и сыплется град ударов в дверь. Трещит дерево, и трещат факелы. Минута – и государь уже в руках заговорщиков. Они требуют, чтобы Павел подписал отречение. Император, конечно же, отказывается, и тогда его решают убить. Однако в самый последний, распоследнейший, препоследнейший момент, когда кажется, что шансов уже нет, государь резко прыгает к своему туалетному столику. Миг – и он уже подхватывает табакерку!

– Какую еще табакерку? – не выдержал я.

– Стреляющую табакерку! – победно воскликнул Златовратский. – Бах! Николай Зубов падает навзничь!

– Помилуйте! – Я попытался прервать поток этого бреда. – Государь табак ненавидел, он его никогда не нюхал.

– Ну да, а как ему табак нюхать, когда у него табакерка свинцовой картечью забита? Вы описания очевидцев читали? Там у Зубова после выстрела половина головы в коридор вылетела.

Я решил не сдаваться:

– А второй выстрел тогда откуда? Якова Скарятина в живот кто ранил?

– Эх, не дружите вы с логикой, друг мой, совсем не дружите. – Златовратский самодовольно заулыбался, наслаждаясь моим раздражением. – Тут же очевидно: табакерка у государя была двухзарядная. Из нее он и ранил Скарятина в шею, после чего несостоявшиеся убийцы принялись спасаться бегством. Ну а государь, находясь в помрачении рассудка, задушил раненого заговорщика его же офицерским шарфом.

– Павел Первый просто пытался оказать помощь и неумело перетянул рану, – зло ответил я. – Что вы напраслину городите?

Посол Уайеттт, до этого молча наблюдавший за нашей перепалкой, с невозмутимым видом произнес:

– Он убил его в результате помрачения, Златовратский прав. Павел и не такое выкидывал. Сами помните двенадцатый год, когда он по случаю визита Наполеона в Москву такой фейерверк устроил, что полгорода сгорело.

– Стреляющая табакерка. Забавно. – Серафим Мороков тонко улыбнулся. – Надо будет подарить такую Екатерине Павловне. Она подобные вещицы любит. А знаете, интересно, как бы повернулась история нашего государства, если бы у императора Константина оказалась подобная вещица?

Мороков лукаво посмотрел на Гектора Прогарова. Шеф гвардии Промышленного совета ответил холодной улыбкой:

– Это бы ему не помогло. Мы первым делом скрутили ему именно руки. Нас предупредили, что у императора могло быть при себе оружие.

Любомиров занервничал. Тема ареста и отстранения от власти дяди нынешней императрицы была весьма скользкой. Хозяйка дома разделила беспокойство мужа и тут же помогла направить разговор в более безопасное русло.

– Милый, лучше расскажи, как камень оказался в нашей коллекции, – улыбнулась она.

– Действительно, как же так вышло, что у вас есть императорская драгоценность? – с любопытством спросил Прогаров.

Любомиров выдохнул и принялся рассказывать:

– Двадцать пятый год всему причиной. Декабристы пришли к власти, начались войны, беспорядки. Пестель продавал в Европу очень много всего: картины, статуи, золото и, конечно же, камни. Жароцвет извлекли из навершия шпаги и пустили с молотка. Вскоре он оказался в Мадриде. К счастью, после реставрации монархии его выкупил мой дед.

– Варвары. – Иокаста Олеговна пожала тонкими плечами. – Когда я смотрю на этот камень, постоянно думаю, что продать его было просто преступлением. Это же достояние страны! И ведь декабристы, когда пришли к власти, продали не только его. Сколько императорских драгоценностей покинуло страну, сколько диадем и венцов тончайшей работы! Настоящее культурное преступление. Не только против государства, но и против народа.

Сейчас, видя красоту жароцвета передо мной, я почти кивнул, но в последний момент все же нашел в себе силы воздержаться:

– Не знаю. Все же это камень. А в ту пору казна опустела и голод был по всей стране. Жароцвет, конечно, прекрасен, я не спорю. Но вот только если полученные деньги спасли от смерти хоть одного человека, наверное, продажа того стоила?

Любомиров строго посмотрел на меня:

– Виктор, люди умирают от голода – это и страшно, и грустно. Так быть не должно. Но людей много, и всех не спасешь, а такой камень у нас один, замену ему не найти. И да, здесь все свои, и все здесь друзья, но будьте осторожнее, в ваших речах звучат какие-то коммунарские нотки. Для сотрудника сыска это недопустимо.

Я скрыл возмущение, хотя и не удержался от ответа:

– Знаете, это странное обвинение. Во многих газетах коммунаром называют вас. Например, за ваши идеи о сокращении рабочего дня.

Любомиров позволил себе улыбку:

– Мои недоброжелатели любят так меня называть. Но поверьте, драгоценности и рабочие часы – это разные вещи. Люди не должны трудиться по четырнадцать часов – это мешает фабрикам работать в две смены. Ночные простои – бич нашей экономики. Поэтому до двенадцати часов смены мы обязательно сократим.

– А дальше? – уточнил я.

– Что дальше? – не понял меня Любомиров.

– До одиннадцати часов сократить, ну или… – Я хотел сказать «до девяти, как в Декабрии», но вовремя увидел взгляд Морокова, призывающий свернуть тему.

– До одиннадцати? Вы не думаете о людях. В стране сложная обстановка. Рабочим нужны деньги, а вы хотите отнять у них еще целый час заработка. Это, Виктор, очень некрасиво по отношению к бедным. Верно?

Лавр Птолемеевич позволил себе улыбку, и я счел за лучшее закончить беседу. Что ж, о том, что представляет из себя наиболее склонный к реформам член Промышленного совета, я впечатление составил.

К одиннадцати мы вновь вышли в сад. Играла музыка, шли беседы. Пока с нами разговаривало несколько членов комиссии, Серафим Мирославович обменялся коротким взглядом с послом Альбиона и отошел с ним в тень. Любомиров меж тем взял вина и завел спор о политике с парочкой фабрикантов.

Штерн стал развлекать гостей рассказами о том, как он служил сигнальщиком на легком крейсере «Память Рюрика» и ходил в походы по Дикому океану. Окруженный поклонницами Златовратский принялся яростно клеймить некоего автора из Декабрии, написавшего по мотивам Амура Рафинадова целую серию книг, повествующих о расследованиях декабриста Сахаридзе – гениального сыщика и любимца всех уральских рабочих.

В общем, всем было о чем поговорить. Лишь Могилевский-Майский цедил шампанское в одиночестве. Прищурившись, он смотрел на веселящуюся публику. Минор коллеги был мне понятен – в отличие от Златовратского, сыщик еще не отошел от потери сбережений, которые перешли в руки хитроумного батюшки Галактиона.

Клекотова я не видел, и это меня радовало.

В полночь наступил черед фейерверка. Последние гости покинули дом, и все собрались в саду. В особняке и на аллеях – всюду погасили свет. Торжественно ударили барабаны, а затем их бой стих, и в небо с шипением взлетела первая ракета. Взвившись огненным змеем, оставляя яркий золотой шлейф, она поднялась высоко-высоко над особняком и рассыпалась каскадом сверкающих искр.

Новый залп и новый шар огня над усадьбой. А затем еще, еще и еще. Звезды исчезли за горящими в небе огнями.

Новые и новые залпы. Небо утонуло в салютах.

Еще один фейерверк – самый невероятный из тех, что мне доводилось видеть. Над парком разорвался огромный заряд, выпустивший во все стороны множество ослепительных белохвостых ракет. Прошла всего секунда – и в небе над нами завис сотканный из света имперский шестиглавый орел.

Вздох восхищения пронесся по толпе.

Салют длился добрых полчаса, и завершил его настоящий огненный дождь: десятки ракет одновременно взмыли в небо, рассыпавшись золотым водопадом из тысячи и тысячи искр. Затем сад погрузился во тьму.

Фейерверк отгремел, и лишь синеватый дым продолжал клубиться между деревьями. Я вдохнул полной грудью и безмятежно улыбнулся. Запах пороха вдали от перестрелок и крови был очень приятным.

Толпа вокруг оживала. Донельзя довольный Любомиров начал громко рассказывать гостям про то, во сколько тысяч рублей обошлась ему выписанная из Италии пиротехника. Златовратский пил шампанское, с сытой улыбочкой поглядывая на подозрительно покрасневшую Иокасту Олеговну, спешно оправляющую невидимые складки на платье. Мороков что-то весело обсуждал с послом Альбиона. Дочь хозяев особняка с восхищением смотрела на Штерна, тот вновь рассказывал о своих геройствах на императорском флоте. Только моя напарница выглядела грустной. Она отошла к огораживающему сад высокому парапету.

– Что случилось? – спросил я.

Она почти по-человечески вздохнула и промолчала.

– Так все же? – повторил я.

– Мне понравился фейерверк, – произнесла Ариадна. Ее голос звучал ровно, но в механической интонации мне послышалась какая-то печаль.

Я оторвался от бокала шампанским и приподнял бровь:

– И что? Это же хорошо.

– Это не хорошо. Это красиво, бессмысленно и дорого. Такому сочетанию вещей пристало нравиться только вам, людям. А нам, машинам, нет. Вы плохо на меня влияете, Виктор.

Я уже собрался было ответить, но в этот момент из особняка раздался резкий грохот, словно кто-то опрокинул целый арсенал рыцарских доспехов. Прошло несколько секунд, и к жуткому металлическому лязгу добавился оглушительный звук ревуна.

Двери особняка слетели с петель, на крыльцо выскочил Фаршик. Вращая полыхающими глазами, клацая челюстями в такт встроенной в его чрево сирене, полутонный автоматон ринулся в толпу, туда, где стоял Любомиров.

Ариадна среагировала быстрее меня. Она выпустила лезвия и, не обращая внимания на их почти полную бесполезность, бросилась на защиту гостей. Я метнулся следом, ища глазами хоть какое-то оружие, пригодное против бронированного зверя.

К счастью, боя не последовало. В нескольких метрах от Лавра Птолемеевича Фаршик принялся тормозить. Буквально распахав когтями выложенную плиткой дорожку, автоматон замер перед хозяином. Ревун машины ненадолго затих, а затем Фаршик издал несколько гудков: три раза он просигналил коротко и два раза длинно.

Над садом повисла тишина. Напуганные гости переглянулись. Иокаста Олеговна поняла все первой.

– Три коротких и два длинных! – воскликнула смертельно побледневшая аристократка. – Фаршик сигнализирует, что в особняке убийство! Боже мой!

В толпе началась паника, которую, однако, разделили не все.

– Постой, любимая, убийство – это ведь два коротких и три длинных, разве нет? – вмешался Любомиров. – А этот сигнал означает, что особняк горит.

Паника в саду усилилась еще больше.

– Нет, пожар – это три коротких и три длинных, – холодно перебил Серафим Мороков. – А данный сигнал означает лишь одно – я прошу прощения за эту новость, но ваш особняк только что был ограблен.

По толпе прокатился вздох. Терять время было нельзя. Пока гости пребывали в оцепенении, мы с Ариадной уже начали действовать.

Быстро высмотрев в толпе побледневшего Могилевского-Майского, я сразу же отдал распоряжения:

– К воротам! Никого не выпускать! – Я произнес это и бросился вслед за Ариадной. Вбежав в дом, я приказал слугам никого не впускать внутрь, после чего спешно поднялся на второй этаж. Двери минералогического кабинета были распахнуты настежь. Внутри царила темнота. Витрина, в которой раньше сияло «Неугасимое солнце», была пуста.