– Парослав Симеонович, пожалуйста, умоляю вас, Христом Богом прошу, остановитесь! – наконец не выдержал я. – Вы уже двадцать пять минут читаете мне свою поэму! Целых двадцать пять минут!

– Ну что ты, Виктор, я ж совсем не устал, что ты так обо мне беспокоишься? – Шеф с недоумением посмотрел на меня и вновь поднял к глазам лист мемуаров, пытаясь найти потерянную строчку.

– Нет-нет-нет, хватит! Господи, я не понимаю, ну зачем было перелагать ваше расследование на стихи?

Парослав Симеонович чуть не поперхнулся от моего вопроса.

– В смысле зачем? Надо! Ты пойми, я же не просто воспоминания пишу, я творю большую литературу! А большая литература обязана быть и монументальна, и – что? Правильно: поэтична! Что может быть поэтичнее, чем поэма? Ни-че-го. Да и сюжет-то какой: наводнение, Петрополис тонет в пучине, по улицам твари из Мертвого залива плавают, чиновники все поразбежались… И тут сам император лично прибывает руководить спасением граждан! И в этот святой момент воры крадут фамильный алмаз, украшавший его трость! Какая высокая самоотверженность и какая низкая подлость! Эту кражу я просто обязан увековечить в стихах!

Я покачал головой:

– Парослав Симеонович, а вас не смущает, что у вас в стихах увековечена не одна, а сразу две кражи? Первая – у императора, а вторая – у поэта Фальконетова. Какой еще чёлн, Парослав Симеонович? Какой еще «На берегах мазутных волн»?

– Виктор, это не кража. У нас в серьезной литературе это называется оммаж. – Шеф назидательно поднял палец к потолку.

Я в ответ скрестил руки:

– Отлично, Парослав Симеонович, в таком случае я полностью с вами согласен. Вы пока посидите тут, а я схожу в кабинет. Мне там еще дело нужно закончить. То самое, где приказчик Жемчуганов совершил оммаж пяти тысяч рублей из господского дома.

Шеф вздохнул:

– Виктор, не ребячься, тебе просто нужно признать, что ты пока еще не дорос до по-настоящему высокой литературы. Но не беспокойся, я все равно, так уж и быть, дочитаю тебе свою поэму.

– Нет-нет, покорнейше благодарю! – мгновенно откликнулся я, видя, что в руках у шефа еще листов тридцать, не меньше.

– Ну и зря! Там же дальше самое интересное будет, про то, как квартальный надзиратель Петренко за вором на паровом коне погнался! Гонял шельмеца по всему городу и, вот те крест, поймал бы, если б у скакуна котел не рванул. Бедняга Петренко – два месяца после этого в больнице пролежал. Я, кстати, поэму в честь него назвать собираюсь – «Бедный всадник», как тебе такое название?

– Парослав Симеонович, вы не обижайтесь, но ваша идея ужасна.

– И ничего не ужасна, наоборот: отличная, смелая и с отсылкой на классиков, на плечах которых я и зиждусь со своими трудами. Нет, ты даже не спорь, вот давай лучше Ариадну пригласим и спросим, что она думает. Она машина, а машины – они беспристрастные. Я гарантирую, ей название по вкусу будет.

– Не получится. – Я развел руками. – Ариадна все еще в Инженерной коллегии. Я ее только вечером заберу.

Шеф нахмурился:

– Все еще в коллегии? Как так? Ты ж ее три дня назад туда отвозил.

– Ничего не поделать. Новое поколение зрительных сенсоров выпустили. Оптика позволяет гораздо лучше в дыму ориентироваться, и еще доктор Стим внепланово полную проверку систем назначил.

– Зачем это? – Парослав Симеонович прищурился.

– У Коллегии какой-то новый проект появился. Сегодня как раз обещали рассказать.

В четвертом часу, когда я выехал за Ариадной, в городе началась пыльная буря.

Ураганный ветер унес дым в Мертвый залив, заменив рыжей мглой.

Прошло уже полвека с тех пор, как начиненные Гнилью ракеты, выпущенные во времена войны с Коалицией, обратили юг империи в бесплодную пустыню. Леса погибли, поля больше не давали всходов, и теперь каждый год ветер поднимал тучи мертвой, высушенной солнцем земли, неся их на север, к столице. Обычно это случалось летом, но сентябрь выдавался жарким, и пылевые бури не думали прекращаться.

Правительство ничего не могло сделать с этим бедствием. Леса, высаженные на пути пылевых бурь, не помогали. Программы по восстановлению пахотных земель раз за разом терпели крах. Говорили, что виной тому были фабриканты, сколотившие баснословные состояния на процветающем рыбном промысле. Рек и морей зараза не коснулась, рыба стала основной пищей жителей империи и приносила астрономические прибыли тем промышленникам, кто занимался выловом. Естественно, никто из них не желал появления конкурентов на суше. Подкупы чиновников, интриги, газетная травля – все шло в ход ради того, чтобы империя продолжала кормить себя с моря.

По крайней мере, так эту ситуацию объясняли нелегальные анархистские газеты и слухи, циркулирующие в обществе. Верить этому или нет, каждый решал сам, но я за последний год настолько близко познакомился с миром наших столичных промышленников, что мнению анархистов доверял.

Миновав Зимний дворец и монастырь Иоанна Воителя на Марсовом поле, я выехал на площадь Герона, где высилась циклопическая башня Инженерной коллегии. Заведя локомобиль на тупиковые пути, я надел защитные очки, респиратор и легкий прорезиненный плащ, после чего шагнул в пыльную круговерть, держа путь на свет расставленных у входа прожекторов.

В лабораториях коллегии кипела работа. Спешили куда-то младшие доктора в накрахмаленных халатах и с портативными арифмометрами в руках, шагали, отдавая указания, обер-инженеры в раззолоченных мундирах, работали за станками секунд-техники в кожаных куртках, кропили приборы святой водой технодьяконы.

Наконец найдя человека, который смог объяснить мне дорогу, я углубился в лабиринт коридоров. Вскоре мимо меня прошагало несколько закованных в белоснежные доспехи боевых Аресов, следом за ними, лязгая и скрежеща, прошел полуразобранный охранный робот модели Персей. Поняв, что я на верном пути, я продолжил идти прямо и нашел нужную лабораторию.

Ариадна стояла на испытательном стенде. Синие глаза моей напарницы внимательно следили за секунд-техником, стоящим позади огромного, заполненного дымом стеклянного куба. К вискам и затылку Ариадны тянулись пучки проводов, ведущих к приборам, возле которых стояли ученые.

К моему огромнейшему удивлению, среди них был не только Вальтер Стим, но и Серафим Мороков.

– Виктор, вот и вы! Мои люди как раз заканчивают. – Мороков одарил меня ослепительной улыбкой. Оставив ученых работать с приборами, глава Инженерной коллегии подошел ко мне.

– Признаться, не ожидал вас здесь увидеть, – только и произнес я.

– Почему же?

– Ну, это вполне рядовые испытания, а вы занятой человек. Что-то случилось?

– Нет-нет, я просто решил посмотреть, все ли в порядке с нашей прекрасной машиной.

Мороков вновь улыбнулся:

– Надо сказать, я очень доволен снятыми с Ариадны данными. Машина работает лучше испанских часов. Индекс психического равновесия, правда, снизился после Сибири, но это ничего. Зато все остальное просто идеально. Очень и очень похвально. – Мороков чуть помолчал и вдруг сменил тему: – Кстати, скажите, Виктор, вы же не заняты в эту субботу вечером?

– Я приглашен в усадьбу Грезецких.

– О, какая жалость. К сожалению, визит придется отложить, ничего не поделать. Вы и ваша машина понадобитесь мне. Вы же не против?

Я чертыхнулся про себя. Конечно же, я был против. Это время я собирался провести с Никой. Мы с ней не виделись больше недели, а потому я всем сердцем ждал субботнего вечера. Ждал и уже заранее репетировал, что именно скажу ей, когда мы останемся наедине.

– Я отложу визит, – кивнул я своему покровителю. – Что требуется сделать? Нужно провести расследование?

– О нет, дело мое хоть и по сыскной части, но несколько другое. Виктор, друг мой, вы слышали про Лавра Птолемеевича Любомирова?

Я ответил без всякой запинки:

– Любомиров, крупный фабрикант, состоит в Верхней палате Промышленного совета, фигура влиятельная, сторонник реформ. Возглавляет ряд комиссий, включая недавно созданную комиссию по модернизации полиции. Также на нем сиротская комиссия и фабричная комиссия. По слухам, он собирается выносить на обсуждение Совета проект закона о сокращении рабочего дня до двенадцати часов, – отчеканил я.

Увидев легкое удивление на лице Морокова, я пожал плечами:

– Пришлось завести привычку читать политическую хронику. Раз промышленники готовят переворот, необходимо знать обстановку.

– Вы меня приятно удивляете. – Серафим Мирославович ослепительно улыбнулся. – Ваше начинание весьма и весьма похвально. А всякое похвальное начинание обязано быть вознаграждено, верно?

Граф улыбнулся еще лучезарнее и вытащил из кармана мундира два тисненных золотом картонных прямоугольника.

– Это для вас и Ариадны. В субботу в особняке Любомирова состоится званый вечер. Я ожидаю, что вы его посетите.

Я в замешательстве посмотрел на графа:

– Не думаю, что нам будут рады. Голодов, да и весь его Промышленный совет, враг и мне, и вам, и императрице, разве не так?

– Лично у меня нет и никогда не было врагов, – холодно отрезал граф. – Держать врагов – удел людей недалеких. Во-первых, всякий враг опасен. Во-вторых, враг требует к себе ненависти, а ненависть застилает глаза и отравляет рассудок. У меня есть лишь… уважаемые партнеры, чьи интересы по воле судьбы противоречат моим. Это допустимо, ибо мир так устроен. Врагов же у разумного человека быть не должно.

Мороков кинул взгляд в окно, туда, где за пеленой бури находился похожий на зиккурат дворец Промышленного совета. На лице графа на долю секунды появилась тонкая змеиная улыбка, а затем он вновь посмотрел на меня.

– Поймите, Промышленный совет не является монолитом. Возьмем, к примеру, Лавра Птолемеевича Любомирова. Он отнюдь не разделяет взглядов господина Голодова и, более того, возглавляет оппозиционную ему фракцию. Любомиров – человек огромных капиталов и выдающегося ума, он искренний сторонник незыблемости нашей конституционной монархии и при этом отчетливо понимает необходимость реформ.

Граф тепло улыбнулся:

– Мы с Лавром давние друзья. Он хороший человек. А еще, как вы уже подметили, Лавра поставили во главе комиссии по модернизации полиции. Теперь есть весьма немалая вероятность, что со мной заключат контракт на изготовление сразу восьми десятков сыскных Ариадн. Оснастим ими всю империю. Если все получится, это будет самый крупный заказ за всю историю Коллегии. Вы понимаете, какие это дает перспективы?

Я замер, осознавая масштаб сказанного. Восемьдесят Ариадн. Цифра казалась невероятной. Можно было оснастить каждую губернию, а в крупных городах разместить даже по несколько сыщиц.

– Это… грандиозно, – только и смог произнести я, понимая, что с таким количеством сыскных машин имперской преступности можно будет устроить настоящий разгром.

Мороков улыбнулся. Ему явно понравилась моя реакция.

– Да, мы живем в прекрасное время. Время, в которое раскрытие преступлений становится настоящей наукой. Время любителей в сыске стремительно проходит. Наступает время ученых. Время новых людей, которые знают, как оперировать сложными механизмами, и могут научить этому других. Людей, которые приведут нас в эпоху, где всякая преступность будет обречена.

Мороков многозначительно посмотрел на меня.

– Подождите… Нет… – Я отступил на шаг. – Если вы намекаете…

– Я не намекаю, я прямо говорю. К концу года Парослав Симеонович уходит на пенсию. Осталось вас, Виктор, на пост заместителя поставить. А там уже дело за малым. С тех пор как министр внутренних дел к Афродите-15 прикипел всем сердцем, у меня с ним замечательно ладить получается. Так что, думаю, Суховеев протестовать не будет.

– Серафим Мирославович, какой из меня глава сыска? – Я даже всплеснул руками. – Я вообще опыта не имею в руководящей работе. Да и Скрежетова на эту должность ставить собирались.

– Да мало ли что они собирались. Император Константин тоже вот на молитву собирался, и что вышло? А опыта наработаете. Поймите, Виктор, мне главное, чтобы наши с императрицей проблемы решались, а как вы с остальными делами управитесь, это совершенно вторично. Поверьте, на высокие посты у нас в империи всегда ставят не опытных, а верных. Таков закон жизни, и так работает наше государство.

Я попытался запротестовать, но Мороков остановил меня жестом:

– Успеется. Поговорим еще. Это дело будущего. Пока же Парослав Симеонович не против сделать вас одним из своих заместителей. Я с ним уже поговорил. Так что к октябрю как раз попробуете себя на руководящей работе. Я считаю, что это справедливое решение, вы очень многое успели сделать для Петрополиса. Верно?

Я промолчал. Конечно, если быть честным, перспектива взлета по карьерной лестнице мне очень льстила.

Мороков улыбнулся, увидев перемену на моем лице:

– Отлично. Ну а теперь вернемся к нашим Ариаднам. Решение по их производству еще не принято. Рассмотрение проекта начнется через две недели. И тратить это время впустую мы не имеем права. В субботу состоится званый вечер в особняке у Любомирова. Там соберутся почти все, кто будет рассматривать наш вопрос. Будет крайне выигрышно продемонстрировать им образец товара в живой и непосредственной обстановке.

Мороков кивнул на Ариадну и улыбнулся. Я его улыбки не поддержал:

– Я бы не хотел, чтобы вы называли Ариадну товаром.

Граф пожал плечами:

– Все, что может быть произведено, и все, что при этом имеет цену, – это товар. Виктор, вот вам два моих совета на будущее: читайте прусских экономистов и не пытайтесь бежать от правды.

Граф чуть улыбнулся, а затем предельно серьезно посмотрел на меня:

– Я очень надеюсь, что вы, Виктор, проследите, чтобы машина проявила себя безупречно. В субботу все будущее имперской полиции будет на вас. Помните это.