Туча уползла за Обь только под утро. Выспаться не удалось от слова «совсем». Отчаянно зевая и протирая глаза, я спустился к завтраку. Ариадна шла рядом, глаза напарницы светились куда тусклее, чем обычно.

В столовой меж тем уже была вся семья Кусайлебедева: жена, три дочки и старая тетка. В отличие от нас они были людьми привычными и выспаться сумели отлично. Более того, как выяснилось в разговоре, полицмейстер и вовсе спал так, что пропустил все ночные события, и теперь с огромным интересом расспрашивал домашних. Дочки радостно все пересказывали. Я лишь завистливо вздохнул.

Покончив с гурьевской кашей и выпив одну за другой три чашки слегка пережженного кофе, я поднялся из-за стола. Настало время приступать к работе. Прокофий Зыбов возвращался завтра, а потому сегодня предстояло опросить всех остальных подозреваемых.

Начать мы решили с Альбины. Девушка Прокофия жила ближе всего, прямо в городе. Искать ее, однако, Кусайлебедев посоветовал не в доме, который она сняла на окраине Юргута, а в устраиваемом ею иллюзионе.

Мы вышли под зеленые небеса Юргута и направились на главную улицу, носившую здесь название Царской. Широкая и немощеная, она утопала в малахитовой пыли, которая мягко обволакивала сапоги и щекотала ноздри. С обеих сторон теснились друг к другу добротные купеческие дома, украшенные деревянными колоннами да нарядными жестяными наличниками. Было шумно: скрипели телеги и плохо смазанные паровые автоматоны, горланили разносчики, а с Базарной площади несся многоголосый гул.

Путь к иллюзиону пролегал через торг. Под низкими парусиновыми навесами толклись многочисленные покупатели. Перед ними лежали товары на любой вкус и кошелек: свежепойманные налимы и оскалившие длинные зубы речные твари, засоленные в бочках огурцы и отрубленные, свернутые кольцами щупальца, коровье масло в горшочках и кадушки с красноватым псевдомедвежьим жиром, связки лука и хищного хвоща, настолько свежего, что он все еще вытягивал в нашу сторону острые хоботки.

Миновав Базарную площадь, мы подошли к небольшому одноэтажному зданию. Оно, скорее всего, привлекло приказчицу низкой ценой аренды, ведь было настолько старым, что годилось только на дрова. «Скобяная лавка» – гласила трухлявая деревянная вывеска, лежащая в куче строительного мусора подле дома. «Паромеханический иллюзион! Как в Петрополисе! Только лучше! Скоро открытие!» – кричало яркое полотнище на фасаде.

Двое дюжих работников выкрашивали дом в угольно-черный цвет, видно, дабы окончательно доказать, что все здесь будет точно как в столице.

Альбина нашлась здесь же. Стоя на крыльце, приказчица внимательно следила за покраской.

Альбине было лет двадцать пять. Это была рыжеволосая зеленоглазая девушка с грубоватым, но все равно достаточно располагающим лицом, одетая в строгое темное платье и деловой черный корсет.

Мы подошли ближе. При виде Ариадны Альбина расширила глаза. К роботам она была явно не привычна. Впрочем, не только она – оба маляра тоже прекратили работу, но нанимательница тут же зыркнула на них так, что те вновь схватились за кисти.

Мы представились. Девушка крепко, по-мужски пожала мне руку.

– Альбина Мираж. Приказчица московского товарищества паровых иллюзионов.

– У вас очень красивая фамилия, – не смог сдержаться я.

Девушка пожала плечами:

– Муж был французом. Фамилия – единственное, что у меня осталось после него. Редкая скотина была, но хозяйственная, признаю; мои деньги, украшения, простыни батистовые – все из дома прихватил, когда убегал.

Альбина вдруг улыбнулась очаровательной, несмотря на щербатость, улыбкой. Судя по всему, история эта произошла настолько давно, что из трагедии успела стать анекдотом.

Я улыбнулся ей в ответ и тут же вернул себе серьезность, заслышав то, как скрежетнула стоящая рядом со мной Ариадна.

– Не страшно было сюда ехать? – Я решил не торопиться и начать издалека.

– А как иначе? В Москве Огнеглавой карьеру не сделаешь. – Альбина раздраженно пожала плечами. – Мужики в фирме на всех постах, а сюда желающих поехать иллюзион организовать не нашлось. Да и к тому же трое работников со мной согласились отправиться. Они за меня горой. Я подход к людям знаю. – Альбина улыбнулась. – Я ж не такая, как остальные приказчики, они ж работяг ни во что не ставят, а я, наоборот, всегда по всей чести. Обращаюсь только на «вы» и по имени-отчеству. В этом секрет успеха при работе с подчиненными.

Альбина обернулась к работникам и тут же, всплеснув руками, кинулась к ним.

– Максимильян Ипполитович, едрить вас поперек, а вашу маменьку вдоль, да что ж вы творите, жаба вы кукурузная, кто ж так красит? Ну а вы, Иван Иоаннович, вы-то куда смотрите, образованный же человек, полкурса университета за плечами, не видите, как коллега ваш ляпает?

Вырвав кисть из рук дюжего работника, Альбина быстро показала, как правильно, после чего вернулась к нам.

– Подход и еще раз подход, – важно повторила она.

Я счел за лучшее это не комментировать.

– Вы приехали месяц назад, верно?

Девушка кивнула.

– И как вам здесь? – Я обратил внимание, что лицо Альбины, несмотря на случившееся ночью, выглядит уж больно свежим.

Приказчица кинула взгляд на зеленые тучи.

– Жутенько, – коротко подвела она итог. – Но у меня секрет есть, как с этим всем справляться.

– И какой же?

– Коньяк.

Альбина порылась в складках платья и, вытащив элегантную дамскую фляжечку, сделала хороший глоток.

После этого она протянула ее мне, но я отказался.

– Ну как хотите. Ваше здоровье. – Альбина пожала плечами и приложилась к фляжке вновь.

Непроизвольно я вытащил подаренные Никой часы. Было десять утра.

Я решил пока сменить тему. Из-за работы я не часто успевал посещать иллюзионы, но вообще это новое искусство любил, а потому спросил с интересом:

– Скоро ли у вас открытие?

– Как оборудование привезут. Туманные фонари пока в Верхнем Новгороде, ярмарка закончится, фирма их нам доставит. Но это ничего. Месяц роли не играет, нам главное – до красного снега успеть. Я уже рассчитала все. Зимой тут из развлечений только пить да сибирским богам молиться. А мы людям искусство покажем. Я уже под сотню лент заказала. Например, из Франции отличные картины будут, очень душеспасительные, кстати говоря: «Отец Валериан освящает прибывающий на станцию поезд» и «Политый святой водой поливальщик». А вот уже светские картины, они будут наши – «Смерть за царя», «Ночь восставших крестьян», «Железный Мужик».

Я кивнул. Как и во всех городах Сибири, зимой в Юргуте жизнь замирала. Да, конечно, улицы превращались в сбитые из досок коридоры, защищающие людей от разъедающего все кругом алого снега, но город оказывался фактически отрезанным от империи. И такое небывалое развлечение, как иллюзион, могло собрать очень хорошую кассу.

– Внутрь заглянуть хотите? – уточнила Альбина, и я кивнул. Мы вошли в большой зал, где должны были показывать картины. Здесь пока велся ремонт. Еще один работник сидел на полу и орудовал над белой тканью фонового проекционного экрана пышущим жаром утюгом.

Альбина вновь всплеснула руками:

– Свеклофей Касьянович, да что ж вы ее наглаживаете, как бабу чужую, а ну давите сильнее! – Приказчица быстро отняла у мужчины раскаленный утюг и, снова показав пример, вернулась к нам. – И вот так целый день. Ничего без меня. Послал бог троицу.

Я поглядел на уже сбитую проекционную сцену и мощные крюки, предназначенные для крепления туманных фонарей.

– Я тут такой иллюзион устрою, что из Петрополиса ко мне ездить станут. – Альбина гордо осмотрела свои владения. – Знаете, какие фонари я у фирмы выбила? Французские, на тридцать две линзы каждый. А парогенераторы? Гарьковского завода, полчаса непрерывной работы. Картины такие поплывут – сказка.

Я покивал; за дело Альбина взялась с размахом. Впрочем, дальше я предпочел перевести разговор уже на наше дело. Судя по собранной вчера информации, каких-то мотивов против сектантов у Альбины Мираж не было, а вот с Прокофием Зыбовым все было интереснее.

– Прокофий проявлял к вам сильный интерес. Это верно?

Альбина фыркнула:

– Да тут кто только не проявлял. Такое ощущение, что местные мужики женщин, кроме меня, и не видели. А что до Прокофия – да, есть такое. Мы встречаемся.

– Как к этому относился его покойный отец?

Этот вопрос явно заставил девушку занервничать. Альбина резко накрутила на палец рыжую прядь.

– Да какое мне дело до этой жабы кукурузной? Понятия не имею.

– Вы же понимаете, что мы потом опросим и других людей? – мгновенно нажал я.

Девушка вздохнула:

– Ладно. Старик был против. Ну не понравилась я ему почему-то. Считал, я наследника от дел отвлекаю. Да и к тому же он с генерал-губернатором уже договорился, что тот дочку свою за Прокофия выдаст. Но это проблема-то не моя, уж извините.

– Вы любите Прокофия? – в лоб спросил я.

Альбина возмущенно поморщилась:

– Да упаси бог. Люблю я коньяк, а с Прокофием мы встречаемся.

Она вновь приложилась к фляжке.

– Как вы считаете, Прокофий мог бы причинить вред своему отцу? – задал я еще один вопрос.

Приказчица помолчала, но затем замотала головой:

– Вред? Нет, конечно. Это ж Прокофий. Он не такой. Прокофий безобидный, да и верует сильно.

Мы поговорили еще минут двадцать, выспрашивая детали и подробности, и лишь потом распрощались с девушкой. Теперь настала очередь Десницына.

Фактория коммунаров располагалась в паре часов езды от Юргута. Дорога шла по бесконечным выгоревшим лесам, поросшим зарослями иван-чая. В этих местах искажение уже перекинулось на левый берег реки Обь, и бранд-команды Сибирской коллегии выжигали все, что встречали перед собой. Позади огнеметчиков трудились рабочие, заливающие сожженную землю мазутом и нефтью.

Теперь мне стало понятно, отчего власти империи так легко сдавали эти земли коммунарам. Впрочем, и Декабрии тоже было деваться некуда. Гниль уничтожила почти всю пригодную для обработки почву на Урале, а потому коммунарам было жизненно важно иметь доступ к крупным рекам, где они могли устроить рыбный промысел.

Такая аренда была выгодна не только деньгами. Сибирь находилась слишком далеко от империи, и нам всегда не хватало солдат для защиты этих земель от ужаса, находящегося по ту сторону реки Обь. Коммунары же по договору доставляли сюда своих бойцов и обязывались охранять арендованные земли. Еще одним огромным плюсом, за который я очень уважал коммунаров, было то, что они постоянно взрывали храмы. Каждый месяц за реку Обь уходили груженные ангелитовыми бомбами дирижабли Декабрии. Капища, алтари, ритуальные обелиски, костяные церкви – все, что возводили культисты чужих нашему миру богов, подвергалось безжалостным бомбардировкам. Урал был куда ближе к Сибири, чем центр империи, а потому коммунары куда чаще сталкивались с принесенным кометой ужасом и кидали немало сил на борьбу с ним. Ангелитовые бомбы в этой борьбе были особенно эффективны. Когда-то они были и у империи, однако месторождения, как раз располагавшиеся возле Юргута, опустели еще два десятка лет назад, и теперь этот драгоценный металл добывался лишь на Урале. Империя и сейчас закупала его у Декабрии, но из-за цены весь ангелит шел на нужды ученых.

Выжженный лес закончился. Впереди показалась оборонительная церковь при орудиях и укрепленный засекой берег – часть Константинова вала. Взглянув туда, Ариадна нарушила тишину:

– Виктор, в учебнике, что вы мне давали, было написано, что искажение ширится на одиннадцать километров в год. Это верно?

– Это средняя скорость по земле. Оно движется то быстрее, то медленнее, точно пульсация. В морях по-другому.

– И ваше правительство считает, что Константинов вал сможет его удержать?

– Обь служит хорошей границей. Военные не дают перекинуться сюда тайге и сдерживают то, что в ней живет, священники молятся, пытаясь остановить тучи. Тайгу более-менее удается сдержать, с небесами куда сложнее. Да и опять же, это все как сжимать пружину – с каждым годом все тяжелее. А еще остаются моря. Там укрепления не возвести. С каждым годом Чужие боги набирают все большую силу. Те люди, что не бежали с искаженных земель, веруют теперь в них, питают пришедших богов молитвами и кровавыми жертвами. А боги взамен одаряют их силой. Хотя я не уверен, остались ли людьми те, кто живет в алой тайге.

– Да, я читала в журналах, что эти племена делают с пленными.

Я вспомнил свою вторую практику, она проходила на Енисее. Вспомнил трупы солдат и ученых, которым не повезло встретиться с обитателями тайги. Ни один из маньяков Петрополиса не сотворил бы со своей жертвой такого. Это я знал твердо.

Впрочем, я все же покачал головой:

– Нет, Ариадна, я не об этом. Они уже физически отличаются от нас. У нас пулеметы, пушки, броненосные дирижабли, нас в сотни раз больше, мы намного организованнее, однако войну в Сибири мы проигрываем. Остроги пустеют один за другим. Враг становится только сильнее. При Петре с человеком из алой тайги вполне могли справиться четверо опытных солдат, а сейчас для такого фокуса нужен отряд из десятков бойцов при тяжелом оружии. А ведь поодиночке они на нас не нападают.

– Неужели с ними нельзя никак договориться?

Я невольно рассмеялся. Ариадна нахмурилась, глядя на меня.

– Нет, конечно же, договориться всегда можно. Вот англичане, к примеру, вполне себе договорились и даже торговые экспедиции за Обь послали. И ответь мне, Ариадна, где теперь Англия? Нет теперь Англии.

Я замолчал, непроизвольно вспоминая, как проникал в библиотеку отца и украдкой рассматривал альбомы с литографиями. Жуткие иллюстрации врезались в память: стоянка экспедиции Филчнера в верховьях Лены; страшные фигуры одержимых Чужими богами людей, которые несли англичанам драгоценные дары; зимующие во льдах корабли; тайное моление шаманов; идущую на их зов сущность; немногие сохранившие разум англичане, что отчаянно пытались сжечь корабли и убить своих капитанов; огонь пожаров надо льдом; единственное уцелевшее судно, отплывающее домой; ступающая на английскую землю Королева; бегство британских войск; выжившие члены Парламента, приносящие в жертву своей новой правительнице архиепископа Кентерберийского; белые скалы Дувра, выкрашенные кровью тех, кто посмел и дальше оказывать сопротивление; зеленые тучи, затягивающие небо Альбиона.

– Знаешь, – чуть подумав, продолжил я, – в детстве отец рассказывал мне, что через миллионы лет солнце потухнет. И вот удивительно, казалось бы, миллионы лет, но как было трудно мне в те годы жить с этим фактом. А если так подумать, вполне возможно, что солнце для нас исчезнет куда раньше. Весь мир может скрыться под зелеными облаками.

Ариадна испытующе посмотрела на меня:

– Вы говорите об этом так спокойно?

Я улыбнулся:

– Конечно. Может – это еще не значит, что скроется. Да, сейчас мы проигрываем, да, искажение ширится, да, боги за рекой Обь сильны. Но время еще есть. Мы, люди, веками сражались с тем, что казалось непобедимым. Со стихиями, с болезнями, с самой природой. Пока у человека есть наука и Господь, он сильнее всего на свете. Может быть, пройдут века, но я верю, мы найдем способ победить. Поэтому да, я говорю об этом спокойно.

– Завидую вам, Виктор, – негромко произнесла Ариадна.

Я лишь чуть улыбнулся и не ответил.

Фактория коммунаров была размером с хороший поселок. Здесь стояло несколько фабрик, жилая слобода, большая пристань со множеством рыбобойных судов и, конечно же, монастырь, видом своим скорее напоминавший форт: трехметровые, крытые дерном земляные стены с орудийными казематами и бастионы, позволяющие защитникам вести плотный перекрестный огонь по тварям, добравшимся до стен. Вокруг монастыря был вырыт глубокий сухой ров. Вход на единственный мост прикрывала вынесенная за пределы стен капонирная изба. Небольшая, врытая в землю почти по крышу, она позволяла защитникам простреливать подходы к воротам. Дверей в избе не было, она соединялась с внутренним двором монастыря с помощью подземного хода.

Первым бросилось в глаза подозрительно большое число людей на улочках рабочей слободы. Все заводы и фабрики были закрыты. Ветер доносил какие-то крики из-за стен монастыря.

По обычаям коммунаров, начальство обычно располагалось при церквях, мы подъехали туда.

На мосту нас встретило двое часовых. Узнав о нашем деле, они вызвали начальника караула. Тот, коротко нас опросив, ушел докладывать, мы же пока были вынуждены стоять на мосту.

– У вас что-то случилось? – на всякий случай осведомился я, пользуясь свободной минутой.

Видя непонимание часовых, я указал на остановленные фабрики и покачивающиеся у причалов покинутые рыбобойные суда.

– А, так воскресенье же, выходной, – отозвался один из них. – Рабочие по домам распущены.

Мне осталось только покачать головой, дивясь местным порядкам. Между тем в воротах вновь показался начальник караула. Кивнув нам, он позволил войти внутрь.

Двор был заполнен братией. Большой отряд монахов упражнялся с винтовками. Чуть дальше, на спортивной площадке, расположились несколько десятков юношей и девушек. Судя по возрасту, они только готовились вступить в ряды братии и пока состояли в богомольцах. Под взглядами строгих наставников молодежь тренировалась метать учебные гранаты.

Начальник караула меж тем попросил следовать за ним, после чего направился к высокой многоглавой церкви, покрытой кружевами выбеленной мелом резьбы.

Внутри храма тоже кипела работа. Здоровенный краснолицый детина с лычками зампомкомцеркви на рясе внимательно следил за монахами, драившими оклады икон. Еще несколько человек начищали бронзовые полы. Впрочем, уже сейчас они блестели так, что в них отражался расписанный потолок храма. Я поднял голову. Здание было деревянным только снаружи, внутри церковь была сложена из камня. Стены покрывало множество затейливых фресок, однако главной была та, что находилась под куполом.

Среди звезд и облаков летел седобородый старик в форменной одежде. Его строгий взгляд, казалось, падал прямо на нас. «Небесный товарищ следит за тобой», – сообщала идущая кольцом алая вязь.

Долго рассматривать фрески не получилось – глава фактории наконец вышел к нам.

Десницын оказался высоким, налысо бритым человеком в подпоясанной кобурой рясе. Судя по знакам на петлицах, он не только руководил промыслом, но и находился в звании начмонастыря.

Кивнув нам, коммунар крепко пожал мою руку, затем таким же образом поздоровался и с Ариадной, чем явно озадачил мою напарницу.

– По делу сектантов пришли? – сразу осведомился Десницын. – Пойдемте в дом. Наедине поговорим.

Через пару минут мы уже были в просторном кабинете коммунара. Я с интересом осмотрелся. Иконы и алое знамя, тяжелая сабля в углу, портреты революционных вождей по стенам: Робеспьер, Марат, Петр Третий, Пестель, Ульяна Смолецкая. На стеллажах много книг, начиная от церковных и заканчивая трудами прусских экономистов.

Мы сели за стол. Внимательно посмотрев на нас, Десницын осведомился:

– Чай, кагор, спирт, что с дороги предпочтете? Напарнице вашей угля принести или она на флогистонах?

– Я не думал, что у вас алкоголь разрешен.

Десницын пожал плечами.

– В военное время положено, – видя мой непонимающий взгляд, объяснил он. – Небесный товарищ сражается с Чужими богами наверху, а мы тут, внизу, ему помогаем. Так что? Кагор, спирт?

– Чай, пожалуйста.

Десницын распорядился.

Вскоре монах-ординарец принес нам травяной чай и еды – бруснику, прекрасного посола рыбу, сыр, пирожки с хищными сибирскими грибами и целое блюдо с копчеными тушками кровососущих кроншнепов.

Подойдя к стоящему в красном углу небесному телеграфу, Десницын отбил короткую молитву, и мы перекусили. После трапезы настало время дела.

Вопросы задавать я начал аккуратно, неторопливо подводя Десницына к нужной теме. Наконец я стал расспрашивать о том, как в фактории относятся к сектантам-змеегорцам.

– Как относимся? С порицанием. – Десницын строго посмотрел на меня. – Ваши власти преступно слепы. Они держат ядовитое гнездилище рядом с важнейшим для обороны реки Обь городом. Это идиотия. Сектанты – это такое же зло, как и Чужие боги. А может, и большее, ибо Чужого бога от человека мы отличить сможем с первого взгляда. С сектантами нужна тотальная борьба. Как у нас.

Я поморщился, тут же вспоминая все, что читал об эпохе Большого очищения Декабрии. Сами собой пришли на ум страшные «белые голубки», на которых батюшки увозили в монастыри людей, заподозренных в поклонении сибирским богам, и церковные суды-троицы. Я покачал головой:

– Нет, спасибо, мы уж как-нибудь без этого обойдемся.

– И очень даже зря. – Десницын пожал плечами. – Высшая мера божественного наказания есть лучший инструмент для борьбы с сектами.

– И что это за мера? – с интересом уточнила Ариадна.

– Изгнание из Декабрии, конечно же. Пожизненное. Без права возврата и переписки. И вам в империи так же с сектантами надо, а не заигрывать с ними. Срам.

– Вы пытались выгнать змеегорцев только из-за этих убеждений?

Глаза Десницына расширились.

– Только? Ничего себе вы слово подобрали! У нас так-то почти вся земля, что есть в аренде, под искажением лежит, а тут еще и сектанты. Поймите, меня одно останавливает от силового решения вопроса – тот факт, что они имперские граждане. Не хотелось бы скандала международного. И так мы в шаге от войны. Но опять же, видеть у себя я их не хочу. Во-первых, это теперь наша земля. Она на двадцать лет вперед арендована. А во-вторых, сектанты проводят темные ритуалы, посвященные Чужим богам. А в усадьбе Змеегорского столько крови пролилось, столько боли было, небезопасно там молельни устраивать.

– А что там случилось?

– Капитализм там случился, – произнес Десницын. – Змеегорский кем был? Промышленником. Это ж не усадьба, сами понимаете, название такое специально было, чтоб вопросов поменьше.

– Там был завод? – тут же спросил я, вспоминая следы оборудования на стенах подвала.

– Именно так. Те рабочие, что туда попадали, живыми не выходили. Производство вредное было. Там такая мерзость творилась, что, простите, даже, наверное, эти сектанты сейчас подобное не устраивают.

– Ангелит? – уточнил я, слова Десницына наталкивали именно на эту мысль.

– Ангелит. Видели руины острога? Там в болотах раньше каторжники руду копали, а начальство в сговоре со Змеегорским было. Руда-то драгоценная – вот часть ее они и присваивали, ну а очищали ее там, в усадьбе.

Я выдохнул. Даже в Декабрии, где ангелит перерабатывали на специальных заводах со всеми мерами безопасности, все равно часто случались поистине жуткие происшествия. Я не хотел и думать, как именно заканчивали свою жизнь рабочие в подвалах усадьбы Змеегорского.

– Что это вообще такое, этот ангелит? – спросила Ариадна.

– Чудородное вещество. Крайне ценное, – пояснил я.

Ариадна холодно посмотрела на меня:

– Виктор, толковый словарь в меня загружен. Расскажите больше.

– Ангелит – это небесный дар, – веско произнес Десницын. – Одно из орудий, с помощью которых мы можем сопротивляться тому, что находится за рекой Обь.

Я кивнул и продолжил:

– На самом деле ученые до сих пор не знают, как его классифицировать. Бореалий, серафимий, белое железо – с ними понятно, это легкие металлы. А ангелит ковкий, как металл, но ток не проводит, ни с кислородом, ни с кислотами не взаимодействует, зато мгновенно растворяется в святой воде. Параллельно, кстати, выделяя огромную массу тепла и чудес. На этом принципе ангелитовые бомбы и работают.

Ариадна наклонила голову, кажется, пытаясь понять, насколько я серьезен сейчас. Я пожал плечами.

– Почему вы, люди, делаете оружие из всего, что попадает в руки? – наконец произнесла напарница.

– У него есть и множество мирных применений. Мы бы не достигли такого технического прогресса без ангелитовых инструментов. Флогистон сделать можно лишь с помощью управляемого ангелитового излучения, я уж не говорю о вычислительных мощах и тонкой машинерии для роботов.

Десницын между тем перевел тему:

– Знаете, Виктор, город слухами полнится. Вы вчера отдали предписание штурм не предпринимать. Сомневаетесь в виновности сектантов? Я сразу скажу – дело это и правда странное. У меня среди сектантов осведомитель с недавних пор имеется, ну так вот, ни о чем подобном он не предупреждал. Там последний месяц все тихо было.

Я посмотрел на начальника фактории. Было неясно, пытается ли он отвести от себя подозрения или и правда помочь.

– Есть и другие люди, что могли учинить эту расправу, – осторожно произнес я.

– Вы о Прокофии? Да, они с папенькой друг друга стоили. Оба мерзавцы еще те.

– Похоже, вы не особо любили покойного.

– Нет, ну не то что не любил. – Десницын сбился. – Мы даже не пересекались почти. Что мне с ним делить? Нечего.

Начмонастыря улыбнулся и развел руками.

Следующие полчаса беседы прошли впустую, увы, не удалось узнать ничего важного.

Мы поехали назад. Июльская жара стояла над дорогой неподвижной звенящей пеленой. Вновь показался выжженный лес. Ветер принес запах иван-чая, разлитой нефти, гари и ладана. Бранд-команды уже закончили. Огнеметчики разъехались, и только батюшки все еще работали вдали, устанавливая кресты. Воздух над черной землей поднимался маревом, и было неясно, солнечный жар ли тому виной или перекинувшееся с правого берега Оби искажение.

Где-то в вышине пронзительно закричал ястреб и, вторя ему, влажно забулькала пытающаяся догнать его птицежорка. Я поднял голову, проследил за спешно уносящейся птицей, а затем бросил взгляд на зыбкие зеленые тучи. Они не давали ни тени, ни какой-то надежды на защиту от палящего солнца. Сегодня тучи светились особенно ярко, и на контрасте с ними далекая Обь казалась сделанной из черного стекла.

Все снова смолкло. Лишь мотор фаэтона гудел уныло и однообразно да шуршали колеса, поднимая позади нас малахитовые клубы пыли. И от этого гула, от зноя, от тяжело нависших зеленоватых туч на душе стало нестерпимо тоскливо.

Я вспомнил такой же день, много лет назад. Такое же пыльное марево, ту же удушающую жару, тот же монотонный шум вдоль бесконечной Оби. Только тогда, много лет назад, со мной рядом была не Ариадна, а Настя, девушка с глазами ясными, как небо над Порт-Каспийском. Я проходил практику в Троицком остроге от духовно-механического училища, она – от воздушно-технического. Мы строили наивные, безумные планы на жизнь, казавшуюся нам такой длинной и непременно счастливой. Как много мы тогда говорили, а вот о чем, вспомнить я уже не мог. Жизнь все расставила по местам. Ей предложили хорошую должность на воздушных верфях Троицкого острога. Меня пригласили в Петрополис, куда я хотел попасть всем сердцем. Я так и не смог остаться, она так и не захотела уехать. Все закончилось, но я до сих пор помнил тот наш последний день в Сибири, под яркими, безумно горящими тучами и чистую звездную ночь, когда мы прощались, думая, что это совсем не навсегда.

Кажется, Ариадна что-то почувствовала. Напарница мягко коснулась моей руки. Я улыбнулся ей, а затем кивнул на тучи.

– Ярко сияют. Ночь будет звездной, – негромко произнес я.

– Это хорошо. – Ариадна чуть улыбнулась и вдруг внимательно посмотрела на меня. – Знаете, так странно, Виктор.

– Что именно?

– Все вокруг. Странно, а вроде бы и знакомо. Не понимаю, мне почему-то кажется, что все это уже было. Будто где-то я это уже видела, будто когда-то это со мной уже случалось. Это странно, верно?

Я не ответил, нечего было отвечать. Мы помолчали, и каждый думал о своем. Гудел мотор фаэтона, шуршали колеса и где-то далеко-далеко одиноко кричала птица.

Минуя город, мы поехали к следующему подозреваемому – купцу Синюшкину. Владел он многим: гостиницами, лесоповалами, была у него доля и в нефтяных промыслах, но главная его контора ютилась близ принадлежащего ему речного порта.

Беленое здание под хвастливо украшенной железом крышей стояло по соседству с орудийной батареей военных. Тяжелые пушки смотрели на другой берег из укрытых дерном капониров. Рядом с орудиями валялись просверленные деревянные чурбаки, которые насаживали на стволы по зиме, чтобы даже во время алого снегопада давать бой тому, что крылось за рекой Обь.

Мы миновали прокаленный солнцем двор, полный суетящихся работников, и зашли в контору. Внутри царили холод и сырость, пахло плесенью. Коридоры пустовали, и лишь на втором этаже, у самой двери в кабинет, спиной к нам стоял горбатый старик, упорно моющий идеально чистый пол. Услышав наши шаги, он медленно обернулся.

Я вздрогнул всем телом. Ариадна замерла. Лицо старика было будто наполовину стерто. Рта почти не видно, а единственный глаз смотрел мутно и неподвижно. Из провала второй глазницы рос пучок коротких ослепительно-белых перьев.

Старик, шаркая ногами, подхватил ведро, швабру и поспешно засеменил в темноту коридора. В ту же минуту скрипнула дверь кабинета, и на пороге возник привлеченный шумом купец Синюшкин.

Это был немолодой, высокий и крепкий мужчина. Он спокойно окинул нас взглядом, мельком посмотрел вслед старику и сухо кивнул.

– Полицмейстер меня уже предупредил. Проходите. Надеюсь, Агафошка вас не обеспокоил?

– Ангелит? – только и спросила Ариадна, все еще смотря вслед старику.

– Ангелит… – кивнул купец, и это слово повисло в сыром воздухе комнаты. – Каторжник он, бывший. Жалко их, бедолаг. Вот и даю у себя работу тем, кому выжить повезло.

Я посмотрел на купца совсем по-другому.

– Послушайте, я наводил о вас справки у полицмейстера… – аккуратно начал я.

Синюшкин кивнул, поняв меня с полуслова.

– Да, что уж таить. Хаживал и я по кривой дорожке, по молодости… Глупость, конечно. Год без дня в остроге отсидел. За политику. – Он фыркнул, и в этом звуке слышалось презрение к себе прошлому. – Повезло тогда, бог миловал – баланду варить поставили. А мог ведь на болота попасть или того хуже, к печам, где очистка шла, тогда б как Агафошка, поди, стал. Запросто. Защиты-то почти никакой не давали. Каторжного люда как дров, знай не жалей.

Я вздохнул. Если уж в остроге творилось такое, то что же происходило в тайных цехах усадьбы Змеегорского?

Мы сели за массивный дубовый стол. Беседа перешла к расследованию. У Синюшкина в Юргуте авторитет был весомый, а кроме того, он был другом погибшего Зыбова.

Я спросил об отношениях убитого с Десницыным. Купец задумался, постукивая пальцами по столу.

– Трудно сказать… – протянул он. – Делить им особо нечего. Разве что была одна история с забастовкой на нефтепромыслах, в мае месяце вскрылась. Говорили, будто Десницын бастующих поддерживал. Денег семьям давал, пока работники на стачках были. Скандал вышел изрядный. Народ у нас простой, ведется на громкие слова… Все только и твердят: «Не хотим мы четырнадцать часов работать, давайте нам девятичасовой рабочий день, как в Декабрии, и с выходным каждую неделю». Это им, видите ли, надо, а вот церковного террора, как в Пестельграде, веры в Небесного товарища, хлеба с лебедой да скудобы в лавках – этого им не требуется. Имперского разнообразия хотят, а чем-то жертвовать – нет.

Синюшкин умолк, сухо поджав губы.

– А что о Прокофии Зыбове скажете?

– Слюнтяй он. Бланманже по-За-Райски, а не мужчина. Этот нефтепромыслы не удержит. У него одно на уме – развлечения столичные. В Петрополисе по полгода проводит, в дела не вникает, творит какие-то безумства. Вы слышали, что он для Альбины сделал? Сто одну орхидею из Москвы Огнеглавой дирижаблем выписал. Сто одну! Да черти его дери, пятьсот рублей на бабу, ну это куда?

В голосе Синюшкина я услышал искреннее расстройство.

– А убитый как к этому относился?

– А вы как думаете? Он эту кошку рыжую терпеть не мог. Тем более что Прокофий с дочкой генерал-губернатора уже сосватан. Дымид Прокопович давно все это задумал: у Зыбовых – деньги, у генерал-губернатора – власть. А Прокофий дурак, и, главное, что ему в этой девке приглянулось? Ничего ж в ней нет. А он увидел Альбинку – и обо всем позабыл. Если б вы знали, как он с отцом цапался.

– Откуда же вам об этом известно?

– Как откуда, мы ж с Дымидом Прокоповичем завсегда за наливочкой встречались. Он много чего говорил о том, что с Прокофием сделать собирается, если тот за ум не возьмется. Грозился его наследства лишить. Тоже мне. Размяк Дымид Прокопович к старости, раньше бы и разговаривать с сынком не стал, побил бы до кровавых пузырей, а потом в глушь сослал, на прииски, пока тот не одумается. Эх, постарел Зыбов… А ведь когда-то умел жути напустить. Его сам Змеегорский опасался. А Змеегорский-то знаете каким был? Роста – два метра, кулаки – пудовые, голос – что рык псевдомедвежий, а глаза – небеса сибирские. Этот душегуб, бывало, глянет только – и даже чиновник столичный обмирает, не то что мы. А перед Дымидом Прокоповичем пасовал. Но тогда и времена другие были, да и мы уж все тоже не те, что раньше.

Примета сработала. Тучи, что нестерпимо ярко горели весь день, к вечеру начали отступать ближе к горизонту. Ночь выдалась ясной.

Мы с Ариадной стояли посреди сада, рассматривая сибирские небеса. Я видел их уже не впервые, но зрелище все равно пробирало до мурашек. Здесь, на самой границе искажения, половину небосвода занимали родные нам звезды, но прямо над головами они постепенно угасали, а привычный цвет ночного неба перетекал в пульсирующую лиловую тьму, среди которой полыхали чужие светила.

Нестерпимо ярко горела Полынь-Звезда, сияли изумрудным огнем созвездия Чертопса и Тараканьего бога. Фиолетовый мрак то и дело пронзали медные зарницы, и их вспышки высвечивали жуткие черные тени, плывущие через искаженный небосвод.

Я перевел взгляд дальше, на зеленые тучи, клубящиеся далеко за рекой Обь. Прямо над их грядой неподвижно висело Малое око. Оно и впрямь было похоже на выпученный глаз какого-то исполинского чудовища: мутное, багровое, испещренное кратерами, которые складывались в жутковатое подобие зрачка.

Мы с напарницей стояли в тишине. Величие зрелища подавляло. Украдкой я бросил взгляд на Ариадну. Глаза ее были широко распахнуты, руки чуть разведены в стороны, точно в поисках невидимой опоры.

Мы смотрели в небеса очень долго, пока ветер не донес из-за реки далекий трескучий рык хищного кедра. Во дворах залаяли собаки. В кустах крыжовника сердито зафыркали земляные коты. Мы с Ариадной переглянулись.

– Ну как тебе? – спросил я напарницу.

– Это так… иррационально. – Голос сыскной машины дрогнул почти по-человечески. – Виктор, неужели это все по-настоящему?

Я пожал плечами:

– Ты не поверишь, сколько людей успокаивает себя тем, что это всего лишь иллюзия, вызванная витающими в космосе частичками кометной пыли. Или наваждение, насылаемое сибирскими богами.

– А во что верите вы? – Ариадна пристально посмотрела на меня своими светящимися глазами, и мне почему-то вспомнились совсем другие глаза – ясные, как небо на Порт-Каспийском. А ведь когда-то давно, в нашу последнюю встречу, мы с Настей говорили именно об этом. Мой ответ не изменился.

– Я верю в Господа и науку. Верю в откровения святых отцов и верю ученым.

Я помолчал и продолжил:

– Малое око влияет на енисейские приливы. Луна уже нет. Наша реальность исчезает, а на ее место приходит мир, который творят Чужие боги. Во втором веке комета упала на Марс, в восьмом – на Венеру, в семнадцатом пришел наш черед. Враг действует неторопливо, методично.

Ариадна посмотрела на зеленые огоньки Марса и Венеры. Обе планеты были видны на чужой стороне небосвода.

– Постойте, Виктор, я думала, искажение идет от кометы.

Я пожал плечами:

– Есть много теорий, объясняющих, откуда взялось искажение. Но все они противоречат друг другу.

– И какое объяснение выбрали для себя вы? – Взгляд Ариадны стал пытливым.

Я задумался, как лучше объяснить ей на пальцах Закон сохранения божьего замысла.

– Смотри: бог создал наш мир.

– Это доказанный факт? – аккуратно уточнила Ариадна.

– А кто еще мог его создать? – Я с иронией посмотрел на напарницу. – Итак, Творец создал наш мир. И чему мир тогда подчиняется?

– Я не знаю. В меня не встроены религиозные концепции.

– Почему?

– Чтобы сделать систему мышления более гибкой.

Я сочувственно поглядел на напарницу.

– В общем, абсолютно все в мире подчинено божественному замыслу. Все события в истории, все поступки людей и явления природы – все, что произойдет в мире, уже предопределено и является частью замысла Творца. Ну а теперь смотри: чем бы ни была Великая комета, но после ее падения в нашем мире появляются Чужие боги. А раз они боги, то что? Верно, они имеют свой собственный божественный замысел.

Таким образом, замысел нашего Творца сталкивается с замыслом богов, появившихся за рекой Обь. Естественно, такое вызовет катаклизм. Замыслы сталкиваются, как сталкиваются литосферные плиты. Замысел нашего Бога, определяющий все события в истории Земли и человечества, конечно, не рушится, но столкновение его деформирует. Чудовищно деформирует. Как ангелит – лицо того старика, а может, даже сильнее.

На месте одних событий замысла осталась лишь пустота, другие по-прежнему предопределены, но детали их чудовищно меняются. Искажение не просто коверкает Землю физически – оно еще и деформирует саму ткань истории нашего мира. И к сожалению, с каждым годом это происходит все сильнее.

В голове Ариадны защелкало. С минуту она обдумывала услышанную информацию.

– Виктор, напомните мне, чтобы я никогда не спрашивала у вас ничего о человеческой религии. У меня сейчас вся оперативная память забита.

Я махнул рукой:

– Да ладно тебе, это только одна из научных теорий. Звучит страшно, но все равно прямых доказательств ей нет.

Я поглядел на чужие звезды, висящие над крышами Юргута.