Наклонившись к зеркалу и приоткрыв рот, я пытаюсь нарисовать ровные стрелки. На раковине лежит телефон с открытым туториалом, но моя рука упорно не хочет постигать это искусство. Три первые попытки уже стерты, и грязные ватные диски валяются в мусорном ведре.

– Вика, открой, – раздается стук в дверь, так что, вздрогнув, я размазываю черную подводку. – Ты уже два часа торчишь там. Впусти меня. Мне нужно буквально десять минут! Я уже опаздываю!

Тяжело вздохнув, я беру очередной ватный диск.

– Прости, но у меня свидание с Жан-Кристофом.

По ту сторону двери слышен сдавленный выдох.

– У меня тоже свидание, если ты забыла.

Разумеется, не забыла, успела на его же телефоне прочитать, потому и закрылась здесь постигать великое искусство рисования.

– Ты знала, что я буду после пробежки и весь мокрый.

Конечно знала, потому и сижу тут уже час.

– Не думаю, что твоя… подружка… настолько привередлива, что не вынесет запаха пота.

Слышно, как Кит приваливается спиной к входной двери.

– Ты это делаешь специально, да? – почти обреченно произносит он.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Просто признайся, что ты ревнуешь.

Тут я уже не выдерживаю и распахиваю дверь.

– Тебя? – смеюсь я, глядя ему в глаза. Мы застываем по обе стороны порога. – Не смеши.

Отодвинув меня в сторону, Кит проходит внутрь, и я спокойно его пропускаю, улыбаясь. Потому что стоит ему повернуть кран, вода оттуда течет ледяная. Ведь все содержимое нагревателя я заблаговременно слила.

– Удачи. Взбодрись.

– Ты и это сделала специально, – прищуривается он.

– Не любишь принимать прохладный душ? Извини, другого нет.

– А вот мне так совсем не кажется. – Он обходит меня с другой стороны и уверенно шагает к спальне родителей.

– Стой, – пытаюсь я остановить его. – Ты в своем уме? Туда нельзя!

– Никого нет дома. Почему же?

Не обращая внимания на мои протесты, Кит шагает через родительскую комнату, а я бегу следом:

– Ты наглый, беспардонный нахал!

– Не я первый это начал!

– Как раз таки ты!

Но договорить не успеваю, потому что внизу хлопает дверь и знакомо звенят ключи.

– Папа, – пищу я и, схватив Кита, пытаюсь сдвинуть его с места, но он словно специально застывает на месте.

– Это не он! Твой отец никогда не приходит так рано.

– Он! – Как будто я шаги собственного отца не знаю. – Быстро сюда! – тащу я Кита в ванную.

Потом мы слышим стук трости. Отец входит в спальню. Я в ужасе прижимаю ладони ко рту. Если он узнает, убьет нас.

– Ты сделал это специально?! – шепотом кричу я на Кита.

– Понятия не имею, о чем ты, – отвечает он одними губами.

Отец разговаривает по телефону. Как много времени пройдет, пока он не решит зайти помыть руки, а может, и в туалет?

– Шевелись! – дергаю я Кита за локоть, заталкивая за каменную перегородку и занавешивая за нами душевую шторку.

Дверь скрипит, и папа входит в ванную. Включает воду.

– Тсс, – шикаю я на парня, вцепившись в его тренировочную майку и изо всех сил придавливая к стене, чтобы его тени не было видно.

– А тебя, кажется, не смущает запах пота, – шепчет он мне на ухо так тихо, словно просто вдыхает эти слова мне в голову.

– Еще одно слово, и ты труп!

– И что ты сделаешь? – Самым наглым образом он оборачивает вокруг меня руки.

– Да ты! – Я пытаюсь его ударить, но промахиваюсь и, поскользнувшись, падаю, цепляясь за его спортивные штаны. И конечно же, у меня не выходит сделать это тихо. Так что с громким ух я плюхаюсь на пол.

Мы в ужасе замираем. Кит с наполовину спущенными штанами и я сидящая у его ног.

– Диана? – неуверенно зовет отец.

«Он догадался. Он как пить дать догадался».

И тут Кит легко толкает меня коленкой.

– Нет, пап, это я.

Потом выкручивает кран, и на нас сверху льется потоком вода.

– Эмиль слил весь бойлер, мне пришлось воспользоваться вашей ванной, ничего? – кричу я.

– У тебя там все в порядке? – спрашивает отец.

– Лучше не бывает, – злобно подняв взгляд наверх, отвечаю я, чувствуя, как локоны, что я крутила целый час, прилипают мокрой паклей к голове, а под глазами начинает размазываться тушь.

И только Кит победно улыбается.

– Один – один, – беззвучно произносит он.

***

Тем же вечером мы сидим в нашем огромном зале на диване. Сначала он – человек, которого я меньше всего хотела бы видеть, но вот, здравствуйте, “Боже, Вика, это же мой любимый фильм”. Затем я, едва держащаяся в этом театре безумия. И замыкает наше трио Жан-Кристоф, поход в ресторан с которым пришлось отменить, ведь когда он приехал, я все еще носилась по дому с мокрой головой, несобранная и ненакрашенная.

– Я как будто снова дома, – совершенно не скрывая наигранно радостного восхищения, шепчет Кит. Что стало с его свиданием, я даже не спрашиваю. – Вот, прикинь, Вик, мы с твоим парнем столько лет прожили в одном городе, но так и не увиделись ни разу, зато «подружились» в другой стране.

– Зашибись просто, – не отрывая взгляда от фильма на экране, цежу я, хотя давно потеряла суть сюжета, зажатая между этими двумя.

– Что он сказал? – наклонившись, также шепотом спрашивает Жан-Кристоф.

– Кажется, он подхватил какой-то зуд, – отвечая я ему громко. – От того ему и не сидится ровно.

– Оу, – сдвигает брови домиком Картье. – Может, ему нужна помощь?

– Разберется сам. Ему есть кому помочь, – бросаю я взгляд на телефон в его руках. Снова с кем-то переписывается.

– А ты не ревнуй, Северова, – шепчет на другое ухо Кит, явно расслышав.

– Нужен ты мне. – Отталкивая его, я придвигаюсь ближе к своему парню, но он не спешит, как некоторые, распускать руки. Разумеется. Ведь мы в моем доме. А папочка, «спасибо» ему, провел такую воспитательную беседу, что Жан-Кристоф даже поцеловать меня и то не решается. Надеюсь, отец не заставил его подписать контракт о неприкосновенности до замужества.

– Что-то ты как будто не рада фильму, – не унимается Кит, каждый раз едва заметно поворачивая голову в мою сторону. Хорошо, что свет выключен, а громкость видео установлена на максимум и никто не слышит наши вражеские переговоры.

– Не рада тому, что ты уже в который раз мне свидание портишь, – шиплю я в ответ, загребая из его миски горсть попкорна и перекладывая с нашу с Жан-Кристофом.

– А-а-а, – тянет Кит. – Так это было свидание? – Я даже в темноте вижу, как он ехидно улыбается. – И как? Миновали наконец стадию «можно подержать вас за руку, мадемуазель»? Или только через полгода?

– Очень смешно.

– Вы даже не целовались, – уверенно заявляет он.

– Да, потому что в отличие от некоторых он ведет себя как джентльмен, – сохраняя невозмутимое выражение, парирую я.

– Но что-то на эксперименты тебя с джентльменами не тянет, – шепчет он.

Вот же гад!

– Это пока, Уваров.

– Шульман.

– Плевать. Это пока. Но завтра я его поцелую. Мы едем на родительский банкет вместе, ты не знал? Меня отпустили с ним.

Кит замолкает. Прекрасно. Значит, мне удалось его задеть.

– Да, и спасибо, что невольно познакомил нас. Это было судьбоносно.

Он продолжает молчать. И это молчание хуже всех наших препирательств, вместе взятых. Потому что вместо удовлетворения от этих слов мне стыдно и больно. Да что со мной вообще такое?

– Пойду, еще попкорн принесу, – выхожу я из комнаты и, не включая свет в кухне, упираюсь в стол обеими руками. Это будет сложней, чем я думала. Но ничего. Останется завтрашний день пережить, а там они уедут. И все снова встанет на свои места.

– Снова сбегаешь?

Я поднимаю голову. Кит стоит прямо передо мной, сложив на груди руки и опираясь бедром о столешницу.

И как назло, его телефон снова издает громкий «дзинь». Он никогда не выключает звук, и, клянусь, у меня уже на него рефлекс, как у собаки Павлова.

– Знаешь, – говорю я, – если ты хотел меня уколоть, то тебе это удалось. Я уже молчу про то, что ты постоянно с какой-то девчонкой переписываешься, при этом ни на миг не оставляя меня в покое.

Он наклоняется и проговаривает так же тихо, чтоб никто не услышал, но резко и остро:

– Ах, ну поздравляю, зато ты теперь понимаешь, что я чувствую.

– О чем ты?

– О том, что я искал тебя по всей Европе, а ты променяла меня на этого наследника винных плантаций.

– Я не меняла тебя! – шиплю я.

– Мы были вместе!

– Нет, не были, Кит!

Он вдруг резко притягивает меня к себе, даже не шепча, буквально выдыхая слова мне на ухо:

– Хочешь сказать, я брежу? И твой образ в моей голове – лишь плод воображения? Твои губы и то, как они касались моей кожи, когда ты шептала мое имя, – все это мне тоже приснилось?

Мне кажется, будто я горю. Изо всех сил хочу сделать что-то, чтобы позабыть, вычеркнуть этот день из головы, но тоже все помню.

– Это было ошибкой, – едва слышно произношу я.

– Почему ты все время это повторяешь?

– Потому что мы оба знаем, что это правда. Я не готова к неопределенности. Мне нужна уверенность в завтрашнем дне. Ее может дать только кто-то вроде моего отца. И это не ты, Кит.

– Глупости!

– Никит, – мягко касаюсь рукой его лица, – я не твоя. Не была тогда. И уже никогда не буду.

Он смотрит мне в глаза. И буквально убивает меня словами:

– Но я твой.

Мне хочется сбежать, исчезнуть, чтобы никогда не видеть его разочарованного взгляда. Он прижимается лбом к моему лбу, закрывая глаза. Опускает ладонь на мой затылок, и я зажмуриваюсь.

– Решай, Вик. – Но я качаю головой, чувствуя, как слезы щиплют глаза. – Давай уже выясним все, и я уеду. Мне не нужны ни этот университет, ни этот город. Мы ведь оба знаем, что я здесь по одной лишь причине.

– Именно поэтому мы не можем быть вместе, – зажмурившись, тихо отвечаю я. – Мы хотим разного. Мы изводим друг друга. А он, – указываю я в гостиную, – правильный выбор.

– Ты только поэтому убегаешь от меня? Потому что он – правильный выбор?

Кит выглядит так, будто я дала ему пощечину.

– Вики? – слышится из гостиной голос Жана-Кристофа. – Все в порядке?

Но я уже знаю, что должна делать. Я вижу наше с Китом будущее, и в нем мы лишь разобьем друг другу сердца. Так что, вытерев слезы, я возвращаюсь к Жан-Кристофу.

19. Годовщина свадьбы

Когда Жан-Кристоф заезжает за мной ранним утром, я чувствую себя ужасно взрослой и ужасно самостоятельной. Потому что впервые еду на мероприятие не с родителями, а со своим парнем. Мы садимся в арендованный им «порш» и, словно в старом кино, уносимся за город.

На удивление, отец был спокоен, отпуская меня, и во мне все сильнее крепнет мысль про подписанный договор. Мама же, когда мы остались наедине, неловко попыталась начать разговор про то, что мальчики – такие создания… что в моменты влюбленности… Но я, не дав ей закончить, с воплем ужаса замотала головой: «Мам, не надо, я все это давно знаю, и вообще не стоит беспокоиться». Кажется, мы выдохнули обе и одновременно.

– Ты выглядишь идеально! – произносит Жан-Кристоф на безупречном французском, заставляя своим «р» волоски на моих руках подниматься.

– Ты тоже, – улыбаюсь я.

– Но ты больше.

И черт возьми, он такой милый, что я специально ищу в нем какие-нибудь изъяны и не нахожу. Он лично отпросил меня у отца и преподнес букет матери. На консоли между сиденьями стоят два стаканчика кофе, которые он предварительно купил, а в крафтовом пакете мои любимые пирожные. Ну и что ты возразишь против этого, Уваров-Шульман?

– Хорошо, что мы выехали заранее, избежим пробок. – Жан-Кристоф берет мою руку и аккуратно сжимает пальцы, поднося их к своим губам. – Ненавижу опаздывать.

Я, смущаясь, вглядываюсь в его профиль. Нос с небольшой горбинкой, черные брови, густые волосы. Ну хоть что-то должно же быть в нем не так? И как человек он мне нравится. На самом деле нравится, потому что с ним уютно и спокойно, как в море в штиль.

Но стоит вспомнить хитрый прищур, шрам над бровью, пирсинг в губе, и меня буквально захлестывает мурашками. Ну почему? Почему природа так измывается над нами, заставляя тянуться не к тем, к кому стоило бы? А вдруг Жан-Кристоф и есть тот самый, моя идеальная половинка, и не вмешайся Кит, все не пошло бы наперекосяк? Но с другой стороны, мы никогда бы не встретились, не согласись я на поездку с Китом.

Как же все стало сложно.

Я не героиня любовных романов, чтобы падать в обморок от чьего-то пресса. Я решаю головой, а она меня еще ни разу не подводила. Так что выбор сделан, и каждый следующий шаг лишь подтверждает его правильность.

Когда машина останавливается на парковке перед кемпингом, Жан-Кристоф замирает с немного нерешительной улыбкой на губах, а потом произносит:

– Я хотел поблагодарить тебя за то, что вы позволили мне сегодня быть частью семейного праздника. Правда, я дал слово твоему отцу, что не прикоснусь к тебе и пальцем.

– Даже представлять не хочу, как именно он заставил тебя это ему пообещать, – смеюсь я.

– Мы с ним пришли к пониманию. Тебе всего восемнадцать. К тому же я и сам не хочу давить на тебя слишком сильно.

– Я оценила.

Ему уже двадцать четыре. И да, мой отец тоже старше матери, так что для меня такая разница в возрасте всегда была идеальной.

– Но прежде чем мы банкет начнется, я бы очень хотел сделать кое-что, о чем давно мечтал, если ты не против.

На этот раз Жан-Кристоф не отодвигается от меня, как дома, а, наоборот, наклоняется ближе, опираясь локтем о разделяющую сиденья панель. Мягко улыбаясь, он смотрит мне прямо в глаза, как будто ожидая моего позволения. А потом наконец целует.

Вот он, первый контакт.

На вкус Жан-Кристоф как вермут с мятой. Его губы касаются меня уверенно, но не давя, как будто предоставляя мне самой решать, насколько далеко все зайдет, но я отстраняюсь.

Не он.

Не так.

Но Жан-Кристоф улыбается:

– Я сразу понял, что эта встреча не случайна.

В этот момент я думаю о том же. Вот только в отношении совершенно другого человека.

– А как же твоя клятва? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Я скрестил пальцы. – В этот момент впервые заставляя меня задуматься.

Загородный клуб, где пройдет сегодняшнее мероприятие, тянется вдоль лесного массива. Здесь тихо, пахнет травой и смолой, а дома сбиты из дерева. Банкет еще не начался, но гости уже собрались. Жан-Кристоф отходит чуть в сторону, поговорить по телефону, а я ищу глазами знакомых.

Наши родители, устав от громкой музыки, ушли почти к самой кромке сада. Сегодня последний день, когда они могут насладиться своей дружбой. Я рассматриваю их и удивляюсь, насколько разные отношения они построили. Родители Кита стоят плечом к плечу, расслабленно. И лишь рука Адель периодически опускается на плечо своего мужа, как будто привлекая его внимание. Случайные касания, перестрелки взглядов, его ладонь на ее голой спине. Их чувства похожи на игру в догонялки.

Мой же папа обнимает маму со спины, окутывая ее своими руками. Мама смотрится такой хрупкой, и теперь я могу понять, в чем причина его маниакальной заботы. Он держит ее так, словно боится потерять. И это могло бы показаться глупостью, ведь кто в здравом уме уйдет от такого, как мой отец? Но только не в их случае.

– Они выглядят по-настоящему счастливыми.

Я поворачиваю голову. Даже не слышала, как Кит подошел и встал рядом. Одетый в стильный костюм, отчего ноги кажутся еще длиннее, а плечи шире, он выглядит сногсшибательно.

– Это точно, – отвечаю я. – Я уже решила, что ты все-таки раньше уехал. С утра тебя не было.

– Твоя мама попросила помочь с подготовкой к празднику.

– Мог бы сказать.

– Ой, прости, что не предупредил, – отвечает он с легкой ухмылкой. – Я бы побросал с утра в твое окно камешки, да побоялся, что, если ненароком разобью эту стеклянную стену, за всю жизнь не расплачусь.

– Очень смешно, – хотя я все равно против воли улыбаюсь. – Вещи собрал?

– Я налегке, ты же знаешь. – И этот разговор между нами такой непринужденный, словно мы и правда смирились с реальностью, в которой никак не связаны. – Кстати, ты выглядишь обворожительно.

– Спасибо. – Я поднимаю на него взгляд. – Ты тоже… ничего…

Он проводит рукой по моему запястью, щелкнув пальцем по крошечному бриллианту.

– Такую красоту нельзя оставлять в одиночестве, – говорит он, как всегда убивая двойственностью фраз. – А парень твой где?

– О чем разговор? – будто что-то почувствовав, появляется Жан-Кристоф и обнимает меня на плечи.

– Да так, ерунда, – тихо отвечаю я, поворачиваясь в его сторону. А когда возвращаю взгляд обратно, Кита уже нет.

И судьба как будто разводит нас в разные стороны. Мы оказываемся за разными столами, теперь я сижу между Жан-Кристофом и собственным братом. Мы с Китом не пересекаемся взглядами, потому что все, что я могу видеть, – это его спину. Мы возвращаемся к тому началу, где не встретили друг друга. И наверное, так правильно. Хотя я уже по нему скучаю.

А он? Он все-таки выкраивает момент, когда Жан-Кристоф отлучается, и приглашает меня на танец.

– Это последний, – обещает Кит, протягивая руку. Но я ее не принимаю. И не только потому, что за ним пристально наблюдает мой брат, что отец здесь или Жан-Кристоф отошел лишь на минуту.

– Не надо, Кит. Так будет проще. Для нас обоих.

На миг те самые искорки, что я так любила в его глазах, гаснут – я сама потушила этот огонь. Но Кит принимает мое решение с честью. Как бы больно ни было нам обоим.

Как только он уходит, Эмиль наклоняется ближе и произносит:

– Если хочешь знать, то в этом франко-российском поединке я за наших.

Я стараюсь держать лицо, но выходит, очевидно, плохо.

– С чего ты взял, что есть какой-то поединок?

– Я тебя умоляю, Вик, он так смотрит на тебя, как будто умереть за тебя хочет.

Я шепчу:

– Это что, правда так заметно?

– А то. Сама не видишь, как отец его палит всю неделю? – И шепчет: – Он влюблен в тебя, Вик. Влюблен по уши.

Глядя на мое лицо, Эмиль смеется, а я настолько смущена его словами, что даже рта не успеваю раскрыть, когда он снова шепчет мне на ухо:

– Он попросил меня подыграть, чтобы позлить тебя, придумал эту историю с подружкой по переписке, но, правда, сил моих уже нет смотреть на то, как ты бесишься. Братская солидарность, оказывается, штука жуткая. Иди уже и наваляй ему. Заодно и разберетесь! Если что, я ничего не говорил.

Он поднимает руки, словно заранее сдаваясь.

– Ты считаешь это забавным? – со злостью смотрю я на брата.

Он указывает пальцем, кого, если что, винить. Мне же хочется взять со стола бокал, подойти к Киту и, не говоря ни слова, выплеснуть содержимое ему в лицо. Или просто разрыдаться. Но я конечно же не сделаю этого. Не на празднике родителей. Не при Жан-Кристофе. И не при всех присутствующих. Поэтому я молча забираю ключи от машины и прошу Эмиля:

– Передай Картье, когда он вернется, что я сама доберусь.

Не знаю, каким образом брат это сделает, ведь он не знает французский, но мне плевать. Я разворачиваюсь и ухожу. Потому что устала. Запуталась и просто не хочу больше никого видеть.

– Вика, стой!

Увы, меня замечает Кит. И конечно же, бросается следом, но я иду лишь быстрее.

На улице начинает накрапывать дождь. Мелкий и холодный. Я закрываю голые плечи ладонями.

– Вик, да стой же!

Он успевает догнать меня, как раз когда я берусь за ручку машины.

– Пошел к черту!  – отталкиваю я его, но он лишь сильнее прижимает меня к боку автомобиля.

– Не знаю, на что ты злишься, но за руль ты в таком состоянии точно не сядешь! – Кит пытается забрать у меня ключи от машины.

– Не знаешь? Серьезно? – кричу я, от досады аж топнув ногой. – Так хочешь, я тебя просвещу? Или твоя фальшивая переписка с моим братом слишком мелкий повод для подобной истерики?

Он замирает. Я же дергаю за ручку двери:

– Пусти!

– Вик!

Но я отталкиваю его:

– Не смей меня трогать!

– Хорошо, – поднимает Кит вверх ладони. – Только отдай ключи, ладно? Если хочешь, я сам отвезу тебя обратно. Потому что не прощу себе, если с тобой вдруг что-то случится. А потом можешь меня убить. Обещаю.

И как бы я ни была на него зла, садиться за руль в таком состоянии – правда глупость. Так что, хлопнув дверью, я падаю на пассажирское сиденье и отворачиваюсь к окну.

«Я что-то не так сделал?» – прилетает тут же сообщение от Жан-Кристофа, словно инъекция реальности. Я запрокидываю голову, закрывая глаза, а потом набираю: «Нет, ты идеален. Это все я. Проблема во мне. Прости». Упираюсь лбом в стекло и несколько раз об него бьюсь.

– Все точно в порядке? – с опаской поглядывает на меня Кит. Мы движемся по дороге в сторону города, по окнам стекают мелкие капли, как раз под стать моему настроению.

– Все прекрасно, – с сарказмом отвечаю я. – Не считая того, что ты опять сорвал мне свидание, второй поцелуй, испортил праздник, вечер и, возможно, дальнейшую счастливую жизнь с идеальным мужчиной в идеальных мечтах, которые я себе построила.

Кит молчит. Разве что смотрит на дорогу слишком уж сосредоточенно, а потом вдруг глухо произносит:

– Значит, он тебя все-таки поцеловал.

Я всплескиваю руками:

– Браво! Хоть со слухом у тебя все в порядке.

Я вижу, как белеют костяшки его пальцев. Дождь становится сильнее, так что теперь приходится включить «дворники», и я снова отворачиваюсь.

– Значит, ты позволила ему поцеловать себя, – цедит Кит.

– Разумеется, позволила. И сделала бы это еще раз, если тебе интересно.

Он молчит пару минут.

– Значит, тебе понравилось.

И я уже не выдерживаю:

– Тебе не кажется, что это не твое дело?

Вместо ответа он резко останавливает машину на проселочной дороге, запускает ладонь в собственные волосы, еще сильнее их растрепав, а потом молча выходит из машины. Рубашка моментально облепляет его спину и плечи. Кит закрывает глаза, опираясь одной рукой на капот. Да пусть хоть утопится там. Мне плевать. Идиот. Сумасшедший.

Я от досады толкаю дверь:

– Какого черта ты делаешь? Поехали!

Ответа нет.

– То есть ты просто решил ни с того ни с сего прогуляться под дождем?

Ноль.

– Кит, – зову я. – Садись обратно.

Он снова не реагирует, и мне приходится выйти из машины.

– Ну что, доволен? – перекрикиваю я стук капель по крыше автомобиля, драматично вскидывая руки в воздух. Между нами того и гляди ударит молния. – Ты этого добивался?

Посмотрев мне в глаза, он хрипло спрашивает:

– Тебе правда понравилось?

– Что? – Я уже вообще ничего не понимаю.

– Целовать его, – отвечает Кит, откинув с глаз мокрые от дождя волосы.

– А это вообще при чем?

Я делаю два шага назад, к машине.

– Мне важно, – отвечает он, сокращая расстояние между нами.

– Не подходи ко мне, – выкрикиваю я, выставляя руку вперед.

– Так не убегай от меня! – тоже взрывается Кит.

Я не выдерживаю, толкаю его в грудь:

– Хочешь знать, понравилось ли мне? – Стираю я капли, бегущие по лицу. – Хочешь правду? Так вот тебе твоя правда! Нет, черт побери! Мне не понравилось! И я тебя за это ненавижу!

– Почему? – растерянно шепчет он.

И я выдыхаю:

– Потому что он – не ты!

И мы замираем, как будто боясь сделать последний шаг.

– Вик…

– Молчи! –  И я обхватываю его лицо руками. – Потому что он – не ты, – повторяю шепотом, касаясь его лба своим.

– Скажи, что скучала по мне, – просит Кит.

– Безумно…

Он накрывает мой рот своим. Боже, это так восхитительно и так волнующе. Делать наконец то, о чем мечтал так долго, то, на что так сложно было решиться, ловя в глазах напротив истинное восхищение, и сходить с ума.

Я не знаю, как и когда мы забираемся в машину. Мокрые вещи холодят, и, словно это само собой разумеется, мы помогаем друг другу от них избавиться. Прокладывая на картах наших тел новые пути. Стирая преграды. Мои пальцы на его плечах. Его губы на моей шее, а руки слишком близко к границе, за которой мозг перестает отвечать на сигналы разума. И я, кажется, совсем не против.

***

Кит лежит на животе, закрыв глаза, обхватив руками подушку и повернув голову в мою сторону. Он позвонил отцу, предупредил, что я вернулась домой. А он сам? Он выполнил свою миссию – проследил, что я в безопасности и сплю сегодня в своей постели. О том, что лежит в ней же, он умолчал. Как и никто почему-то не вспомнил про Жан-Кристофа.

– Иди сюда, – протягивает Кит руку, чтобы придвинуть меня ближе. За окном давно ночь, только дождь все так же барабанит по окнам. Какое-то время мы молчим, пока я не произношу:

– Знаешь, у моих родителей есть правило. Всегда ложиться вместе, что бы ни случилось и как бы сильно они ни поссорились.

Кит поворачивается на спину, тяжело выдыхая:

– Думаю, моих даже это бы не спасло.

В этот момент мне вдруг становится его так жаль. Взрослые всегда думают, что дети ничего не замечают, но это не так. Как много он видел, когда был подростком?

– Зря ты. Все иногда ссорятся. Мои как-то раз даже дрались.

Кит удивленно приподнимает брови.

– Ну как… Папа говорит, мама дралась, а он оборонялся.

Мы вместе смеемся.

– Она у тебя боевая.

Звонит мой телефон. Это мама. Переживает, все ли в порядке и почему я так резко уехала. Приходится соврать, что у меня разболелась голова, а когда она спрашивает, где Никита, я отвечаю, что не имею понятия, наверное, спит у себя. Звонок не был настроен на громкий режим, но мы лежим так близко, что Кит все слышит.

– А что будет завтра утром? – спрашивает он, когда я заканчиваю телефонный разговор. – Когда они вернутся, в каком мы будем статусе? – вглядывается в мое лицо.

Не хочу поднимать эту тему снова, потому что она – порочный круг, из которого нет выхода.

– Как ты видишь наше будущее? – спрашиваю я его.

– А ты? – вопросом на вопрос отвечает Кит.

И я опускаю взгляд, потому что…

– В нашем случае я его, увы, не вижу.

Кит отворачивается, переворачиваясь на спину, а потом и вовсе садится на кровати, спустив вниз ноги. Сразу становится холодно и неуютно. Как будто волшебство последних мгновений исчезает, как только часы пробили полночь.

– Я не знаю, что нам делать, Кит, – честно признаюсь я, опустив взгляд на собственные ладони. – Мне с тобой безумно хорошо, но головой-то я понимаю – это тупик. Мы хотим от жизни разных вещей. Я хочу стабильности, а тебе нужна свобода. Я мечтаю учиться, а ты – объехать весь мир. И это будет вечная борьба. Мы будем изводить друг друга до тех пор, пока оба не поймем, что устали! И тогда ты просто меня возненавидишь.

Кит обходит кровать и подходит ближе, присаживается на корточки и касается ладонями моего лица.

– Что ты такое говоришь, Вик? Ну что за глупости?

Глаза жжет будто от дыма, и я прикрываю их.

– Правду. Я говорю то, что мы оба поняли уже давно, но не решаемся сказать. И ты знаешь, что я права. Это и есть самое страшное.

Кит ничего не отвечает, молча встает и натягивает толстовку. Знаю, он ждет, что я захочу его остановить, но я не двигаюсь с места. Как будто чувствую, что если встану – сердце упадет и разобьется вдребезги.

– Хочу побегать. Надо проветрить голову, – говорит он.

Хлопает дверь. Кит уходит в дождь. А я прижимаюсь головой к подушке, чувствуя, как по щеке ползет слезинка.

Я никогда не плакала из-за парней. До него. И это больше всего пугает. Я прокручиваю в голове наши встречи, случайные мгновения, взгляды, улыбки и засыпаю в слезах. Будит меня телефонный звонок. Я смотрю на экран – пять утра. Отец. Оборачиваюсь на вторую половину постели – пусто.

– Да, – произношу я сонно в телефон и, зевая, плетусь во временную комнату Кита напротив моей.

– Вика, ты дома?

– Ну конечно, – отвечаю я. – Где же мне еще быть?

Постель Кита не разобрана. Может, он заночевал в комнате родителей внизу?

– Вик…

А потом я едва не падаю, когда отец произносит в трубку слова, которые переворачивают все: «Никита в больнице».

20. Возвращаясь назад

Мои руки трясутся, когда я вызываю такси. Когда жду на улице, все еще глядя на дождь. Когда провонявшая сигаретным дымом машина везет меня на другой конец города, я не могу перестать дрожать.

Он обязан выжить. Просто обязан.

Я словно чувствую, как он зовет меня. Ему больно.

В этот момент мне становится плевать на все слова, что мы друг другу наговорили, на то, насколько разного мы хотим, и даже на его дурацкую жизненную философию. Я прошу только об одном – чтобы он был жив. Без остановки набираю номер отца, но он сбрасывает, отправляя лишь короткие сообщения, больше похожие на новостную сводку:

Он без сознания. Был туман. Водитель не заметил его на дороге. Травма головы.

Мне кажется, будто время замедляется.

Пока не просыпался. Адель с Антоном дежурят по очереди.

В больнице меня к нему не пускают, врачи сыплют странными терминами, но я не понимаю ни слова. Хорошо, что есть отец. Он точно знает, что нужно делать. А моя задача – просто быть рядом. Но мне не позволяется.

Когда через шесть часов ожидания я наконец попадаю в палату, Кит все еще без сознания. Его голова перевязана, на обнаженных плечах и шее синяки.

– Как ты мог? – обвинительно восклицаю я, готовая снова разрыдаться. – Эгоистичный придурок! Психопат! И это еще меня ты называл чокнутой истеричкой?!

Он, конечно же, не отвечает. И тогда я уже осторожно подхожу к кровати, опускаюсь рядом на стул, сжимая его руку, закрываю глаза и касаюсь ее губами.

– Кит, – шепчу я, чувствуя, как на его пальцы падают мои слезы. – Ну не дури, Кит. Просыпайся. Я ведь не смогу без тебя.

Он все так же молчит.

Проходит еще несколько часов, врачи сменяются. Состояние Кита переходит в стабильное. Он даже приходит в себя на время, но я не успеваю этого застать. Мы дежурим в больнице по очереди, и в конце концов останемся лишь мы с Адель, грея руки о стаканчики с кофе и тихо беседуя.

– Тетя Адель? – спрашиваю я.

– Да, солнышко.

Мы лежим в обнимку на небольшом кожаном диване в палате, словно напитываясь друг от друга верой.

– А как ты поняла, что дядя Антон твоя настоящая любовь? – шепчу я.

Она, улыбнувшись, отвечает:

– Наверное, когда была готова отказалась от своих мечтаний, вместо них выбрав его и нас.

– И ты не жалела после? Об упущенных возможностях? О том, что твоя жизнь пошла не так, как тебе хотелось? Возможно, нашелся бы тот самый мужчина, который дал бы тебе гораздо больше.

– Может, и нашелся бы, – отвечает Адель. – Но кто может сказать, была бы я с ним так же счастлива? К тому же в том и смысл любви – исполнять мечты вместе.

– Тогда почему вы постоянно расходились? – без задней мысли спрашиваю я.

– Это сложно. – Она снова улыбается. – В юности мы не представляем, как много сложностей скрывается за каждым принятым решением. – И на мой удивленный взгляд поясняет: – Я забеременела очень рано.

От неожиданности я аж приоткрываю рот.

– Да. И была совершенно не готова. Строила планы, рисовала мечты и даже представить не могла, как много в моей жизни изменится. Мои родители нам не помогли. Заработков Антона едва хватало. Было трудно, но мы держались. Я спала по три часа в сутки. Днем работала, а по ночам создавала свою первую коллекцию. Клянусь, я в вечном долгу перед мамой Антона, которая почти полностью взяла на себя воспитание Никиты.

– Но все же вышло, – говорю я. – У тебя получилось. Ты лучшая. Тебя обожают все.

– В том и вопрос, Викуль, – мягко улыбается она. – Какой ценой.

Я непонимающе хмурюсь:

– О чем ты?

– Представь меня. Мне только тридцать, у меня уже несколько подиумов и магазинов со своим брендом. Я вращаюсь в кругу, где не просто богатые, а очень богатые мужчины, которые мечтают заполучить меня в свою коллекцию трофеев. И есть он – мой муж, – совершенно далекий от этого мира. А эти мужчины – они не знают слова «нет». Если они видят что-то, чего хотят, они этого добиваются. Какой мужчина это выдержит?

– Но он же любил тебя!

– Безмерно! – Она печально улыбнулась. – И так же безмерно ревновал. Каждый наш совместный выход в свет сопровождался чьим-то разбитым лицом. Я умоляла его не реагировать, упрашивала, но у него такой характер. Мы ругались день и ночь. А он хотел еще детей…

– А ты нет?

Она покачала головой:

– Я понимала, что родить ребенка – снова уйти туда, откуда я только недавно сбежала. К тому же Антон помнил мою депрессию в первую беременность, – и, глядя в мои удивленные глаза, поясняет: – На тот момент от меня отказались родители, моя мечта пошла прахом, все валилось как карточный дом, и, конечно же, я была в ужасе. Но я была молодой и глупой. И не понимала главного. Нет ничего более оскорбительного для мужчины, чем когда он знает, что его любимая женщина не хочет носить его детей.

– И что он?

– Он просто ушел.

– К другой женщине?

– Не совсем.

– Но Кит считает, что его отец вас предал.

– Кит ошибается, – отвечает Адель. – Он просто сложил то, что знал, но не забыл главное. Его отец – однолюб до мозга костей, поэтому я никогда раньше не ревновала его, и вдруг он ушел.

– Но как же…

– Это не был голос сердца. То был голос разума. Мы скандалили. Сходились, расходились. Мы так измотали друг друга, что мне казалось, ничего уже не осталось. Даже Никита сбежал из дома, не выдержав. Я не могла дать мужу то, чего он хотел. Но и отпустить не могла. И тогда он сделал это сам. Он знал, что есть лишь одна вещь, которую я никогда не прощу, – измена. И сказал, что уходит к другой, но не было других женщин. Не было измен. Он просто отпустил меня, переехав в другой город. Именно тогда впервые в жизни я на самом деле испугалась, что потеряла его.

– И что было дальше?

– Я знала, что это конец. Мы ведь столько лет прожили вместе, здесь не помогут никакие переговоры. Я не могла позволить ему уйти. И тогда сделала все, чтобы он просто не смог меня оставить.

– Как?

– Забеременела от него.

– Ого, – выдыхаю я.

– Мы просто решили начать все заново. В конце концов, чуть за сорок – не тот возраст, когда пора ставить крест, – улыбается она. – В нашей паре именно он всегда был тем, кто готов был жертвовать. Настала моя очередь.

Теперь, сложив в голове все кусочки, я понимаю, насколько их жизнь оказалась непростой. Даже десятой частью не похожей на то, как жили мои родители. Я вдруг осознала, что каждый раз, когда мама вместо себя посвящала все время и силы нам с Эмилем, она тоже делала тот самый выбор. Вся наша жизнь – цепочка выборов, и, сделав один однажды, нельзя вернуться назад. Вот только смогу ли я сделать свой?

В этот момент я замечаю, что Кит не спит. Его рука дрожит едва заметно.  А потом крошечная слезинка стекает из уголка глаза.

– Адель, Адель, – тихо тормошу ее я. – Он пришел в себя.

Мы вместе подскакиваем к его кровати. Он щурится даже от тусклого света:

– Мам?

– С возвращением, милый, – шепчет Адель, не сдерживая слез и приглаживая его волосы там, где их не обмотали бинтами.

Кит перевод взгляд с нее на меня, а потом хрипло произносит:

– А кто это?

21. Отпуская мечты

У Кита частичная потеря памяти. И даже спустя пару дней не становится лучше.

По крайней мере, так говорит его врач, потому что Кит помнит все – родителей, брата, свой переезд в Ниццу, путешествие по Италии, но последние полгода из его головы начисто стерты. Я стерта. Меня там больше нет. Вернее, есть, но моя иная, детская версия. Он тут же вспомнил наше общее лето. Но, увы, не то, где мы были вместе. Для него я не более чем подруга детства из летнего домика на берегу моря.

– Наверное, мы были хорошими друзьями, – говорит он, двигаясь в сторону, чтобы освободить для меня место. Ему принесли поесть, и я ставлю поднос на тумбочку.

– Да, в последнее время мы неплохо ладили, – вру я, иначе как еще объяснить тот факт, что я снова и снова прихожу в его палату. – Можно сказать, даже были очень близки.

– Посиди со мной, – просит он, и я укладываюсь рядом, невольно его обнимая. – С какой стати я приехал домой? Представь себе, я не помню. Мама уговаривает остаться, но это не мой город, – тихо произносит Кит. – Я здесь задыхаюсь, Вик.

И в этот момент буквально разбивает мое сердце. Потому что как бы мы ни пытались себя обмануть – наше настоящее рвется наружу.

– Ты знала, что я мечтал объехать весь мир? Я говорил раньше?

– Кажется, говорил.

– Хочу нарисовать закат на Мачу-Пикчу, проехать автостопом по Каппадокии, да и Европу я не всю посмотрел.

– Думаю, это отличная мечта, – шепчу я, наконец понимая, что именно я должна сделать тот самый выбор. Что сама судьба помогает нам разорвать эту болезненную связь до того, пока она перерастет в такое же сумасшествие, какое пережили его родители. Но это не значит, что мне не больно. Не значит, что все внутри не воет волком. – Ты вернешься в Европу и исполнишь ее. А потом следующую. И еще. И еще. Я даже не сомневаюсь, Кит.

– А ты?

– А мое место здесь.

На секунду в его глазах как будто мелькает тень понимания, узнавания, даже боли, но тут же исчезает.

– Но ты пиши мне, ладно?

– По одному письму из каждого нового места, – обещает он.

– Заметано, – тихо отвечаю я. В носу щиплет, в глаза словно насыпали соль, но я держусь. – Мы же друзья.

А друзья друг о друге не плачут.

Так что мы болтаем о всякой ерунде. О чем-то несущественном. Медсестра ругается, что время посещений давно вышло, но Кит убеждает ее, что я ни при чем, и послушно выпивает таблетки. Он, как обычно, ослепительно улыбается, и я понимаю, что еще чуть-чуть и не выдержу. Сорвусь и просто выдам ему все, наконец сказав три главных слова.

– Дайте нам две минуты, и я уйду, – прошу я.

Уже завтра его выпишут и он улетит вместе с родителями из Москвы, а я, возможно, больше его не увижу.

– Хорошо, только недолго, – грозит она и уходит.

Я поднимаю взгляд:

– Ну что ж, мне пора.

– До новых встреч, Виктория, – мягко улыбается он, совсем не так, как только что улыбался ей. В его взгляде нежность и какая-то невероятная глубина, хотя, может, мне просто так кажется. И я обнимаю его, прижимаясь так крепко, как будто в последний раз. Вдыхая его запах. Чувствуя его губы на моем виске. И возможно, мне снова кажется, но он выдыхает так же тяжело, словно ему тоже больно. Словно он тоже не хочет прощаться. Но, увы, это только мои больные фантазии.

– Ты моя мечта, Кит, – беззвучно произношу я, так чтобы даже он не услышал. Самая отчаянная и сумасшедшая. Прекрасная и безумная. – И пора отпустить тебя в небо…

Я делаю шаг. И ухожу. Не оборачиваясь. Потому что знаю, что не выдержу. И когда покидаю палату, опираюсь о стену коридора и съезжаю по ней вниз.

Я уничтожена.

Разбита.

Сломлена.

Но знаю, что поступила правильно.

А потом слышу в палате телефонный звонок. Кит произносит:

– Алло.

Тишина. К которой я прислушиваюсь, затаив дыхание.

А потом внезапное:

– Привет, пап…

Эти слова окончательно срывают с моего сердца все заслоны. Я бегу подальше от его палаты, от больницы, держу себя в руках, садясь в такси, проходя мимо родителей и Эмиля, и только оказываясь в своей спальне, падаю на колени и вою от боли. Рыдая так, как будто кто-то умер, потерян навечно, не зная, что сделать и почему мне так плохо.

Когда отец находит меня там же, где я упала, на коврике перед дверью, он не задает вопросов. Молча поднимает на руки и несет в комнату, хотя ему и нельзя напрягать колено. Он гладит меня по голове, не задавая вопросов. А я рыдаю, пытаясь выплакать у него на плече всю боль потери. Но она не заканчивается. Она как водопад.

«Пап, помоги мне, – безмолвно прошу я. – Сделай что-нибудь, чтобы ее убрать».

Он не может. Но как будто понимает все и так, без слов. Нам никогда не нужно было много, чтобы слышать друг друга.

– Я горжусь тобой, – произносит он спустя несколько часов. Потому что глаза его как будто добавляют: «Отпустив его, ты поступила правильно».