Дорогая Вика,

Закаты на Анси6 настолько красные, что небо словно залили соком граната. А солнце садится не где-то в тысячах световых миль, а прямо рядом, у гор, и кажется таким реальным – руку протяни. В такие моменты я жалею, что не могу поделиться с тобой этим видом. Наверняка ты любишь закаты. Все девушки любят, так ведь?

Дорогой Кит,

Не знаю, любят ли девушки закаты, но в этом определенно что-то есть. По крайней мере, в моей жизни был лишь один парень, с которым я хотела бы их делить.

Рада, что у тебя получилось осуществить мечту. Но Анси, серьезно? Низко метишь. Это же рукой подать, а как же Мачу-Пикчу с одним только примусом и палаткой?

Дорогая Вика,

На Мачу-Пикчу придется еще подкопить. Мне предложили хорошую подработку – расписывать стены в одной современной галерее. Забавная ирония, да? Ты не дотягиваешь до уровня, чтобы твои картины висели на этих стенах, но годишься для их росписи.

Кстати, что за парень?

Дорогой Кит,

Прости, но это секрет. И я никому не скажу об этом. Даже тебе.

Что насчет галереи – это уже лучше, чем рисовать магнитики. Всегда надо с чего-то начинать. Я, например, прохожу свою первую стажировку. Еще один шаг к исполнению мечты.

К тому же я на сто процентов уверена, даже твои стены затмят все, что бы они туда ни повесили. И люди будут плакать, глядя на эти картины!

Дорогая Вика, 

Надеюсь, не оттого, настолько они ужасны?

P.S. Просто чтобы ты понимала, закаты на Санторини не уступают Анси ни капли. 

Дорогой Кит, 

Кажется, с некоторых пор, я ненавижу закаты. Потому что пока кто-то расслабляется в Греции, кому-то приходится тяжко зубрить перед сессией.

Дорогая Вика, 

Удачных экзаменов.

И просто чтобы ты знала, я сейчас смотрю на самое некрасиво садящееся солнце в мире. Оно просто ужасно. Никогда не пожелаю поделиться этим с тобой. Ни за что на свете.

Из самого безобразно-уродливого края земли.

С любовью, Кит

***

Следующим летом…

Я стою в коротком белом платье в цветочек в одном из длинных коридоров Сорбонны, и несмотря на то, что на улице тепло и светит солнце, все равно поеживаюсь. И виной вовсе не страх, что меня не примут.

Я окончила год с отличием, идеально сдала языковой тест, и, конечно, любой из университетов Европы был бы счастлив иметь такую студентку. На удивление, даже родители поддержали мое решение перевестись сюда. Вот только понимание, что, возможно сейчас, где-то по соседней улице проходит человек, которого я не видела год, вызывает по телу мурашки, и я не могу их контролировать.

Каким он стал? Здесь ли вообще? Последний раз, когда мы разговаривали, он путешествовал по лесам Южной Америки. Вернулся ли?

А вдруг у него появилась девушка? А я ведь так и не смогла выкинуть его из головы.

В тот вечер, когда Кит улетел, я позвонила Жан-Кристофу и предложила расстаться. На удивление, он не стал задавать вопросов. Мы не остались друзьями, скорее хорошими знакомыми. Так что, узнав о моем приезде, он сразу же написал, что ждет меня на экскурсию, которую так и не провел. Но я отказалась.

Внимательно рассматривая зал за залом, я медленно иду по коридору. Внутри тихо. Учебный год закончился, и лишь редкие преподаватели и студенты встречаются по пути. Я рассматриваю лепнину, резные панели и колонны, все еще не веря, что совсем скоро буду учиться здесь. Слишком красиво. Я улыбаюсь. Киту бы понравилось. Хотя он не любит учиться, но в этом месте все ощущается по-особенному.

Я так много думала о нем, что, кажется, даже в голове уже слышу его голос. Или не его?

– Пожалуйста, профессор, посмотрите еще раз, потому что ошибки в чертежах нет.

Я подхожу ближе к аудитории, дверь в которую открыта. За столом сидит пожилой мужчина, в очках и с сединой, а рядом стоит парень, согнувшись над огромным проектом.

– Мсье Уваров, – по-старчески смеется он, как будто подшучивая над ним. – Вы можете сколько угодно мне доказывать, что этот здание не рухнет, но, судя по моему опыту, а он, если не изменяет память, перевалил за полвека, все именно так и произойдет.

– Да я уже три раза перерисовал.

– Значит, придется перерисовать в четвертый.

Парень проводит ладонью по волосам, а потом выпрямляется, и я так и застываю в проходе. Потому что вижу его и не могу оторвать взгляд. От волос, что отросли за год и выглядят так, словно их растрепал ветер. От кольца в губе, которое тут же опрокидывает меня в прошлогодние воспоминания. От неприкрытого духа бунтарства, спрятанного за строгим жилетом и брюками. Но главное, от факта, что именно этот парень делает здесь.

– Мадемуазель, вы тоже хотите сдать работу? – замечает меня преподаватель. – Или решили присмотреться к этому молодому человеку? – чуть наклонившись, смеется он. – Грамотных архитекторов сейчас днем с огнем не сыщешь. Этот пока не слишком грамотный, но талантливый, этого не отнять. А еще упертый как баран…

Кит оборачивается.

– Привет, – лишь успеваю выдохнуть я.

– Привет. – Он замирает.

Время словно возвращается назад, и я снова вижу взбалмошного хулигана, с которым целовалась на улицах Дижона.

– Кхе-кхе, – откашливается преподаватель.

Но, не обращая на него внимания, Кит медленно подходит ближе, прошептав «Прошу прощения, профессор. Я все исправлю, честное слово», а потом закрывает за собой дверь, и мы остаемся в коридоре одни. А в следующий миг его руки уже обнимают меня, крепко прижимая к себе. Он улыбается, касаясь лбом моего лба. Я глажу его щеки, зарываюсь пальцами в отросшие волосы, потому что так скучала. Так сильно, что никак не могу им надышаться. Что странно и невероятно одновременно. Кит тоже. Сжав меня в объятиях, он целует мои глаза, щеки, прижимается своей щекой к моему виску и шепчет:

– Господи, мне казалось, что я без тебя здесь умру.

– Разве ты не путешествуешь по миру? – удивленно спрашиваю я.

Он выдыхает:

– Нет.

– А как же Перу?

Кит тихо отвечает, словно извиняясь:

– Я никогда не был в Перу. Как и на Санторини…

И я замираю:

– А где ты был?

Год назад… (Кит)

Я в палате. Голова раскалывается, в горле сухо, и я тянусь к тумбочке, где кто-то заботливо оставил стакан воды. От понимания произошедшего хочется под землю провалиться. 

Вика. Наши поцелуи. Наш разговор. Ее финальное «мы не можем быть вместе». Туман. Дорога. А потом меня сбивает машина…

Первая мысль: надо позвонить, сказать, что со мной все в порядке. Я ищу телефон, но его, судя по всему, забрали. Открывается дверь, и в палату входит… сначала мне кажется, отец, но потом я понимаю, что это Виктор Северов, отец Вики. Но так даже лучше. Я не уверен, что хотел бы сейчас увидеть своего.

– Ты как? – спрашивает он, пододвигая стул, как будто заранее обозначая, что сейчас состоится разговор.

– Да вроде нормально, – отвечаю я.

– Голова не болит? Кости целы?

– Вроде да. Врачи сказали, жить буду.

– Вот и замечательно. А теперь давай поговорим. – Северов поудобнее присаживается напротив, повернув стул спинкой вперед. – Не о случившемся. О вас с Викой. 

И тогда я понимаю, что он знает все.

Возможно, он догадался, а может, и правда у этого мужчины связи, похлеще, чем в охранном агентстве отца. Но смысла врать нет. Так что уже через полчаса я выкладываю ему все как есть. Опуская лишь личные подробности. Не для отцовских они ушей.

– Ты хочешь быть с ней? – спрашивает он.

– Я люблю ее. С самого детства. 

Северов молчит. И на его лице написано гораздо больше ответов, чем я хотел бы видеть.

– Вы против того, чтобы мы были вместе?

Он задумывается на мгновение, а потом отвечает:

– Честно, Никит, против.

Все внутри опускается.

– Пока против. Но это не финальное решение.

Я резко выдыхаю.

– Давай-ка ты пока лучше вернешься обратно в Европу. А там поглядим.

Я замираю. Что?

– Вы предлагаете, чтобы я от нее отказался? – начинаю распаляться я. – И чего тогда будет стоить мое слово? И все признания? Как я должен говорить это, глядя ей в глаза?

– Я не предлагаю тебе отказываться от нее, но вам обоим необходимо повзрослеть. И тебе в первую очередь. Потому что, пока вы травите друг друга своей ревностью и воспринимаете отношения как соревнование «кто больнее уколет», ничего путного не выйдет.

– Но я готов. Я готов за нас бороться.

– Как?

– Я… я не знаю, – стыдливо опускаю взгляд.

– Диана показала мне твои рисунки. – Я молчу. – Твоя мать в юности была талантливым архитектором. А у меня в Европе по этому профилю хорошие связи. Может, попробуешь?

– С чего вы решили, что я вообще хочу этим заниматься?

– Просто предположил. Когда мы впервые познакомились с Адель, меня поразил ее талант. И я вижу, что он передался и тебе.

– Думаете, если вы когда-то были вместе, то знаете и меня?

– Только не говори, что ты, как маленький мальчик, ревнуешь маму.

Я опускаю взгляд.

– Я не враг тебе, Кит. Просто пытаюсь помочь тебе разобраться в себе. А заодно подарить хоть немного спокойствия твоей матери. Если ты все-таки захочешь сменить специализацию с рисования магнитов до чего-то более серьезного, я сделаю все, что в моих силах, но дальше сам. Сможешь и справишься – молодец. Нет – разговор окончен.

– А Вика?

– Вика останется здесь. И тоже будет учиться. Воплощая свою мечту, а не сходя с ума от истерик, любви и эмоциональных качелей.

– А если она за четыре года в кого-то другого влюбится?

– Значит, ты подотрешь сопли и будешь жить дальше. С крутым дипломом в кармане.

– Выходит, никаких гарантий?

– Никаких, – спокойно отвечает Север, а потом добавляет: – Положись на случай.

– Но она меня не отпустит! Это будет выглядеть как побег. Как будто я просто сбегаю от нее обратно во Францию!

– Придется сделать так, чтобы отпустила. Вам надо на время разойтись. Причем миром. А дальше посмотрим. Все будет зависеть от тебя. У меня в Сорбонне будет кому за тобой присмотреть.

И тогда я отвечаю:

– Хорошо, договорились. Но только позовите врача, есть у меня одна дурная идея. 

Настоящее…

Окна заливает солнце. Мягкое и теплое, совсем не под стать промозглой погоде Москвы. Я ерзаю, пытаясь натянуть одеяло выше, но понимаю, что мешает мужская рука. Кит спит рядом, размеренно выдыхая мне в затылок. Меня переполняет любовь. Вчерашней ночью мы произнесли эти три слова просто неприличное количество раз.

Я осторожно любуюсь линиями татуировок, появившимися на его плече за год, – учеба в архитектурном, очевидно, еще больше развила его страсть к творчеству, так что, пока меня не было, он забил рукав по своим же эскизам. Еще он с гордостью похвастался, что нарисовал специальный и для отца. Теперь правой бок дяди Антона украшают рисунки Кита – видели ли вы что-то более милое?

Мой папа тоже смирился. И даже принял наши отношения, видимо убедившись, что Никита взялся за ум. К тому же он, как и всегда оказался прав, и из Кита получится действительно талантливый архитектор.

А я… я теперь буду учиться в одном университете с самым невероятно сумасбродным, но таким замечательным парнем. В городе, которому больше не позволю разбить ни одно сердце.

Но учеба потом. Ведь сейчас у нас впереди целое лето.

– Кит…

Я пытаюсь осторожно выскользнуть, но понимаю, что не могу. Что-то тянет меня назад. И это не метафора вовсе. Что-то тяжелое.

– Что за?.. – восклицаю я, разом проснувшись и наконец сообразив, что мое собственное запястье пристегнуто к мужскому наручниками. – Кит! – толкаю я его в плечо. – Эй, просыпайся!

Он недовольно морщится, пытаясь спрятаться от солнца.

– Что это за ерунда? – уже громче возмущаюсь я, дергая свою закованную руку. Его кисть тянется следом.

Кит зевает, а потом, поцеловав меня в нос, произносит самым что ни на есть ласковым тоном:

– Это чтобы не сбежала. А то был прецедент.

– Боже, ну что за идиот, – смеюсь я.

А за окном медленно просыпается Париж…

КОНЕЦ