К дому мы подъезжаем молча. Кит, посмеиваясь, периодически переписывается с кем-то, вернее, не с кем-то, а с девушкой, сама видела, и хуже всего то, что мне это не нравится. Умом понимаю, что не имею права ему ничего предъявлять, но все равно не могу успокоиться. Что со мной происходит?

Когда мы друг за другом входим в дом, мамы, сидя в гостиной, о чем-то беседуют. Эмиль пялится в телефон и в разговоре не участвует.

– Уже вернулись?

– Как там университет, стоит? – вдруг подключается к разговору брат.

Я ловлю взгляд Кита, чтобы подыграл, но он и без меня справляется.

– Мы довольно быстро управились. Вика – отличный гид, – улыбается он родителям, и, кажется, они довольны.

– Да? – довольно лыбится Эмиль. – А в интернете написано, что по воскресеньям он закрыт.

Мы с Китом на секунду переглядываемся.

– Нет, – невинно отвечаю я. – Нас пустили. – Но кажется, родители не обращают на это никакого внимания.

– Викусь, иди сюда, кое-что покажу, – зовет Адель, и я устраиваюсь рядом с ней на диване. – Как тебе это? Мне кажется, подойдет идеально. – На экране ее телефона открыт каталог с вечерними нарядами.

– Мне вот то, первое нравится, – комментирует Кит, заглядывая через мое плечо. И падает рядом.

– Эй, мы сами разберемся!

Хотя платье, что он выбрал, – простого кроя на тонких лямках, из нежнейшего шелка – было первым, на которое упал и мой взгляд.

– Это твое? – восторженно выдыхаю я, глядя на Адель.

– Нет, моего хорошего друга. Если хочешь, можем завтра съездить, посмотреть. Они еще даже в продажу не поступили.

– Конечно хочу!

Помню, когда мне было тринадцать, на открытии ее магазина мне очень понравилось одно платье. Молочного цвета, с большими, словно нарисованными акварелью цветами и воланами на рукавах, но оно оказалось слишком велико. Расстроенная, я едва не заплакала. Мама сказала, что это всего лишь одежда и глупо из-за нее расстраиваться. К тому же все равно зимой в Москве такое носить некуда. Адель же обняла меня, шепнув, что мечты обязаны сбываться. Когда мы вернулись в гостиницу, на кровати меня уже ждал сверток в хрустящей белоснежной бумаге, перевязанной лентой. А внутри лежала уменьшенная копия того самого платья.

– О боже, тебе точно надо было рожать дочь, – качает головой Кит.

– Да, увы, не вышло, – смешливо тянет Адель. – Но кое-кого я все равно люблю не меньше, хоть его и невозможно заставить вылезти из драных джинсов, – добавляет она. – Диан, ты с нами?

Я отвечаю вместо нее:

– Она не любит по магазинам ходить.

На секунду между ней и Адель происходит обмен взглядами.

– Поезжайте вдвоем, – отвечает мама.

Адель кивает.

– Молодой человек, вообще-то тебе тоже необходим костюм, – чуть наклонившись вперед, чтобы его видеть, окликает она Кита.

– Онлайн закажу, – отмахивается он.

– Никит, ну кто заказывает такие вещи по интернету?

– Я, – вдруг отвечает мама. И Кит протягивает ладонь, чтобы хлопнуть ей пять. – Спасибо, милый, – улыбается она.

– Если бы между нашими детьми не было несколько лет разницы, я бы решила, что их перепутали в роддоме, – смеется Адель.

– Вряд ли, – раздается из-за спины мужской голос. В комнату входят папа с дядей Антоном. – Тут сходство почти стопроцентное с обеих сторон.

Он целует меня в макушку, проходя мимо, и я улыбаюсь, на секунду поймав его за руку. Потом он садится рядом с мамой, обнимет ее, на секунду прикрыв глаза и мазнув губами по виску. Как будто убедившись, что она рядом, напитываясь ее энергией. Глядя на них, мне тоже хочется так же. Чтобы спокойно и уверенно. И любить так же сильно. И заботиться.

Антон занимает оставшееся свободное кресло рядом с Эмилем, так как Адель окружили мы. Сухо кивает, всех приветствуя.

– Малыш спит? Не заглядывал? – спрашивает у Антона Адель.

– Думаю, мы бы его уже услышали, – отвечает он, слегка улыбнувшись. Как всегда немногословный.

Если бы мне пришлось перечислить, как много рассказывал о себе дядя Антон, хватило бы пальцев одной руки. Но как говорили родители, он из тех, кто предпочитает не говорить, а действовать. Вот только почему между ними с Китом такая пропасть, мне все еще не ясно.

– Ну, как дела? – спрашивает отец Кита. – Проснулась тяга к знаниям?

– Что изначально мертво, увы, проснуться не может, – глядя на него в упор, отвечает тот. – Как и то, что живо, умереть. Да, Вик?

– Наверное, – невнятно бурчу я.

Мы сидим не так близко, но между нашими ладонями, лежащими на диване, буквально пара сантиметров, и между ними как будто пробегает ток.

– Вам стоит снова начать дружить, – предлагает Адель. – Думаю, Вика для тебя станет отличным примером. Не многие могут похвастаться такими успехами в ее возрасте. Красный диплом, языки, олимпиады.

– Главное, грязью и колючками друг в друга, как в детстве, не бросайтесь, – добавляет мама.

– Я тоже думаю, что мы могли бы стать отличными друзьями, – улыбается Кит и незаметно опускает свою ладонь поверх моей. Для остальных этот крошечный жест остается незамеченным, а я так и замираю с приоткрытом ртом. Температура в комнате мигом повышается на пару градусов.

– Ты чего красная такая? – спрашивает сидящий в кресле напротив Эмиль. Я делаю глубокий вдох, незаметно стараясь вытащить ладонь из-под мужских пальцев. Кит же продолжает наблюдать за происходящим с выражением абсолютной безучастности на лице.

– Что-то здесь душно, – наконец освободившись, прислоняю ладони к своим щекам. – И вы меня захвалили слишком.

Кит наклоняется чуть ближе, чтобы слышала только я:

– Если каждый раз при виде меня тебя будет так подбрасывать, то нам будет сложно сохранить нашу маленькую тайну, – самодовольно шепчет он.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах столько много всего. Но там не штиль и не покой. Там самый жаркий огонь, сгореть в котором я не имею ни малейшего желания.

– Кстати, твой отец, Никит, тоже не сильно-то горел желанием учиться. Можно сказать, я его до диплома почти допинал, – вдруг произносит папа. Кит поворачивается в его сторону.

– Я помню, – смеется Адель. – Как ты на защите, сидя на задней парте, одними губами ему ответы подсказывал.

– Так если б я еще по своей воле в ту академию пошел, – покачал головой Антон.

– Так что ты, Никита, на самом деле на него похож. Причем не только внешне.

– Вы ошибаетесь, – вдруг произносит он слишком резко. – Мы с ним совсем непохожи.

Повисает неуютная пауза. Потом раздается сухой смешок, это дядя Антон.

– Ты не знал? – обращается он к отцу. – Он даже фамилию сменил, чтобы стереть любую ко мне принадлежность. Он у нас теперь Шульман.

Дядя Антон произносит это ровно. Без доли эмоций или возмущения, как будто просто констатирует факт, но я вижу, как много скрыто внутри него эмоций. Адель опускает взгляд.

И ведь правда. Я не узнала его тогда только лишь потому, что увидела незнакомую фамилию. Выходит, он и правда ее сменил… Но почему? Мне всегда казалось, что семья Адель идеальная. Как кто-то может не хотеть быть ее частью?

– Может, чаю? – пытается спасти ситуацию мама.

– Спасибо, я прогуляюсь, – встает Кит. – Что-то голова разболелась. – И молча уходит на улицу.

15. История одной идеальной семьи

Два часа ночи, а его до сих пор нет. Не знаю, по какой причине мне не спится и вообще почему я должна переживать за него, ведь жил он в Европе несколько лет один, но сон не идет. Переворачивая очередную страницу книжки, гляжу в окно и, не увидев там знакомого силуэта, раздраженно выдыхаю. Ну давай же, Кит, где ты?

В итоге я не выдерживаю и спускаюсь вниз, чтобы сделать себе чай с мелиссой. Мы называли его «бабушкин чай». В детстве мама всегда мне его приносила, когда я переживала из-за школы или выступления, не могла успокоиться и уснуть. Она обнимала меня, протягивая горячую кружку, и хотя я ни разу не видела ту самую бабушку, именно она, как говорила мама, и оставила ей этот рецепт. Я включаю чайник, достаю из шкафа баночки с травами и вдруг замечаю стоящую на полу приоткрытую спортивную сумку. Кит, как обычно, привез с собой не так уж много.

«Свобода – она как рюкзак, – слышу в голове его слова и словно вижу, как он проживает каждое слово, шагая в своих посеревших кедах по каменной плитке какого-то древнего города. – А деньги, власть, успех – тяжелый багаж. И чем он тяжелее, тем сложней нести. Я предпочитаю налегке».

Присев на корточки, я тянусь к торчащей из него тетради, открываю ее и забываю, как дышать. Потому что смотрю словно на кадр фотопленки, где я, смеясь, кружусь в том самом платье подружки невесты с венком из цветов на голове. Это рисовал кто-то очень талантливый и очень… влюбленный. Потому что если кто-то видит меня такой, он точно не может быть безразличен. И это пугает, потому что я предпочитаю стабильность. Да с багажом потяжелей.

Что может быть хуже, чем встретить своего человека не в то время и не в том месте? Встретить НЕ СВОЕГО и влюбиться в него. Я сажусь на его пол, закрывая лицо руками.

– Вик, с тобой все в порядке?

На нижней ступеньке лестницы стоит мама. На ней ночная сорочка. Очевидно, проснулась воды попить и пришла на свет.

– Занималась, – вру я, хотя и ненавижу это. – Спустилась воды попить и вот… вспомнила про бабушкин чай.

– Хочешь, я приготовлю?

И я молча киваю, как будто мне снова девять. Мама достает заварочный чайник.

– Кита все нет? – спрашивает она. Я отрицательно качаю головой. – Надеюсь, он не влипнет в неприятности.

– Даже если влипнет, выберется, уж поверь.

Она смеется:

– В какой-то мере ты права. К тому же он довольно взрослый, чтобы принимать решения и нести ответственность за последствия.

– Да уж.

– У тебя завтра встреча с Жаном-Кристофом? Поэтому ты не спишь?

Я пожимаю плечами:

– Наверное, – хотя на самом деле так запуталась, что не знаю, что и делать. – А если он не тот, кто мне нужен? – вдруг спрашиваю я. – Если в нем есть что-то, что мне изо всех сил хочется изменить, но я не могу, – говорю я вовсе не о Жан-Кристофе.

– Знаешь, в твоем возрасте мы все верим, что любимых можно изменить, – улыбается она. – Но на самом деле нет. Мы либо принимаем их такими, какие они есть, либо вы расходитесь. Вот почему так много пар распадаются уже спустя год. Даже мы с твоим отцом едва не разбежались.

– Что? – Удивление так явно проступает на моем лице, что мама присаживается рядом, обнимая и успокаивая.

– Не переживай, это было давно. Еще до вашего рождения.

– Но почему?

– По той же причине. Мне тогда показалось, что я просто не смогу вытянуть такой «проект», – изображает она пальцами кавычки, – как Виктор Северов.

И то ли ночь, то ли наша такая редкая откровенность открывает двери ее души, но мама тихо продолжает:

– Быть рядом с таким мужчиной, как твой отец, очень сложно. Нужно либо иметь стальную выдержку, либо абсолютную безразличность, а у меня никогда не было ни того ни другого. Он нравится женщинам. Притягивает их своей холодностью, сдержанностью как магнитом. Я видела это, еще когда мы познакомились в академии, и думала, что справлюсь, но на деле все оказалось гораздо сложнее. Особенно когда некоторые его деловые партнерши, не стесняясь моего присутствия, открыто с ним флиртовали.

– И что ты сделала?

– В один день мы поругались, и я просто ушла. Собрала вещи и уехала.

– И он не пытался тебя остановить?

– Пытался, конечно, но во мне будто тумблер переключили. Я понимала, что, если не уйду сейчас, не уйду от него никогда, а жить, постоянно гадая, где он и сколько времени отпущено нашему браку, пока очередная девица не начнет на него охоту, я просто не могла. И поэтому молча страдала. У меня была только бабушка, но даже ей я не решалась признаться.

– Почему?

Мама, чуть улыбнувшись, пожимает плечами:

– Не те нравы. «Раз взрослая, чтобы замуж скакать, умей с мужем мириться и договариваться, а не под мамино крылышко каждый раз прятаться. Придешь – дверь не открою», – она еще моей маме так говорила, так что я не рассказывала. Да и стыдно было. А потом она заболела. Сильно и очень неожиданно.

– Чем?

– Я не знаю, Вик. День – и ее не стало. А дальше я помню все так смутно, словно не со мной было. Но сильнее всего – одиночество, огромное, убивающее. Все словно мимо меня шло: похороны, прощания, гости, проблемы с домом, который, как оказалось, у меня хотели забрать. Но мне было все равно. Я перестала есть, спать, настолько похудела и обессилела, что даже не понимала, кто и какие бумаги мне подсовывает. Если бы мне сказали тогда переписать все имущество на другого человека, я бы этого даже не поняла. Не ездила на учебу, просто закрылась в том старом доме, чтобы умереть. У меня в голове не возникло ни единой мысли, почему я все еще здесь, почему меня на улицу не выгнали, кто устраивал поминки, как появлялась еда в холодильнике.

– Это был папа, да?

Она кивает:

– Знаешь, сложно заставить человека жить, если он не хочет, а я тогда слишком многих потеряла. Он показывал меня врачам, но они не могли помочь. У меня не было ни одной из известных болезней. А потом настал день, когда я потеряла сознание, а пришла в себя уже у него на руках. Я никогда не смогу забыть его глаза, переполненные страхом, как он просил, умолял меня не сдаваться. «Я запрещаю тебе!» – кричал он на меня, пытаясь заставить бороться. Уже гораздо позже он признался, что знал о болезни бабушки и не смог себе простить, что не выдержал данного ей обещания быть в тот момент со мной рядом. А я мечтала, чтобы он ушел. И боялась этого больше всего на свете.

Я даже не знаю, как много прошло времени. Те дни помню смутно. Я проснулась ночью, в больнице. А он сидел на полу, облокотившись спиной на кровать. И, закусив кулак, беззвучно плакал, думая, что никто не увидит, не узнает о том, что он выбился из сил, что достиг предела и даже его возможности не бесконечны. И вдруг изнутри, из самых последних сил мое все еще живое сердце вдруг вспомнило, как сильно я люблю его. На глаза навернулись слезы, но даже на них сил не было.

С огромным усилием я протянула руку и погладила его по щеке. Виктор всегда был таким красивым. Он обернулся, и я прошептала еле слышно: «Обними меня». Осторожно приблизившись, он сомкнул руки вокруг моего исхудавшего тела так нежно и трепетно, что впервые за несколько месяцев я поняла, как сильно на самом деле он меня любит. А моя любовь – она никуда не исчезала.

И я вдруг осознала, почувствовала всем телом, как ему больно. Что все это время я только брала и так мало давала взамен, принимая его заботу как должное, хотя сама должна была о нем заботиться. И снова он, как всегда, он, вытирая пальцами мои щеки, по которым все-таки катились слезы, умолял: « Я обещаю, что никогда больше не дам тебе повода сомневаться. Я люблю тебя настолько сильно, что ты даже не можешь представить. Только, пожалуйста, не уходи. Я без тебя не смогу».

А я как завороженная глядела в его глаза, гадая, за какие заслуги мне так повезло. Какой глупой была, не понимая, что такая любовь дается не всем. Она – подарок, благословение. И больше я никому не позволю ее отнять.

Думаю, именно тогда я приняла самое важное решение. А счастье? Счастье в каждой семье свое. Но оно не появляется само по себе, не рождается вмиг и не берется из ниоткуда. Это решение – делать счастливым другого каждый день. Это труд и большая мудрость, которая, к сожалению, приходит только после таких ошибок.

– Но у вас вышло, – говорю я, мягко улыбаясь.

– И у тебя выйдет. Однажды все сложится как нужно.

– Да, вот только он не готов меняться ради меня, а я не готова жертвовать своими мечтами ради него.

Конечно же, она не знает, что я говорю не о Жан-Кристофе, а о совсем другом парне.

– Тогда просто подожди. Жизнь сама подскажет. А если тебе нужен совет или просто поддержка, я здесь. У меня не было того, к кому я могла прийти. И это больно. Поэтому, что бы ни случилось, даже если ты трижды виновата, мои двери всегда будут для тебя открыты.

– Спасибо, мам, – шепчу я, а потом обнимаю ее крепко-крепко, наверное впервые за последние пару лет, и тихо добавляю: – Прости, что не говорила. Но я так тебя люблю.