Мой дорогой сэр, вы увидите, что я ошибалась, предполагая, что больше не буду писать отсюда. Совершенно непонятно, сколько я еще тут пробуду.
Сегодня утром за завтраком лорд Орвилл вполголоса попросил меня уделить ему минуту-другую до отъезда из Клифтона.
– Могу ли я надеяться, – добавил он, – что вы пойдете в сад после завтрака?
Я не ответила, но, полагаю, по моему виду он понял, что я приду. Конечно же, мне не терпелось узнать правду о письме. Как только я смогла покинуть гостиную, я побежала наверх за плащом, но тут меня окликнула миссис Селвин:
– Если вы собираетесь гулять, мисс Энвилл, будьте столь любезны и попросите Дженни принести мою шляпку, я присоединюсь к вам.
Обескураженная, я вернулась в гостиную, ничего не ответив. Там я надеялась переждать какое-то время, оставшись незамеченной, пока миссис Селвин не решит заняться чем-то другим. Но тут дверь открылась, и вошел сэр Клемент Уиллоби.
Я вздрогнула, поспешно встала и обронила письмо, которое принесла показать лорду Орвиллу. Прежде, чем я успела его поднять, сэр Клемент бросился вперед и схватил его. Протягивая его мне, он осведомился о моем здоровье, но тут в глаза ему бросилась подпись, и он прочитал вслух: «Орвилл».
Я попыталась выхватить у него листок, но сэр Клемент крепко держал его и не отдавал.
– Господи, мисс Энвилл, возможно ли, чтобы вы дорожили таким письмом, как это? – пылко воскликнул он.
Этот вопрос удивил и смутил меня: мне было слишком стыдно, и я промолчала. Однако, заметив, что сэр Клемент попытался спрятать письмо в карман, я решительно потребовала, чтобы он вернул его мне.
– Для начала скажите, – сказал он, держа письмо вне моей досягаемости, – скажите, с тех пор получали ли вы еще письма от этого человека?
– Конечно нет, – воскликнула я, – никогда!
– И пообещаете ли вы мне, прелестнейшая моя мисс Энвилл, что больше никогда не будете с ним переписываться? Скажите это, и вы сделаете меня счастливейшим из людей.
– Сэр Клемент, – в смятении воскликнула я, – прошу, отдайте мне письмо!
– Так вы не развеете мои сомнения? Не избавите меня от мук неизвестности? Скажите лишь, что ненавистный Орвилл больше вам не писал!
– Сэр Клемент, – возмутилась я, – вы не имеете права ставить мне никаких условий! Прошу, немедленно верните мне письмо.
– Почему вы так беспокоитесь из-за этого отвратительного письма? Стоит ли так из-за него волноваться? Скажите мне правду, будьте искренни, почему вы так переполошились из-за этого клочка бумаги?
– Это неважно, сэр, – в замешательстве отвечала я, – письмо мое, и поэтому…
– В таком случае я прихожу к выводу, что это письмо может вызвать лишь глубочайшее презрение, но имени Орвилла достаточно, чтобы сделать его ценным в ваших глазах.
– Сэр Клемент, – воскликнула я, краснея, – вы очень… Вы крайне… Письмо не…
– О мисс Энвилл! Вы краснеете! Вы запинаетесь! Боже правый! Значит, все так, как я и боялся!
– Я не знаю, что вы имеете в виду, – встревожилась я, – но я умоляю вас отдать мне письмо и успокоиться.
– Этого письма, – сказал сэр Клемент, скрежеща зубами, – вы никогда больше не увидите! Вы должны были сжечь его сразу по прочтении!
И он разорвал его на тысячу кусочков. Его яростное неистовство напугало меня, и я бы выбежала прочь из комнаты, но сэр Клемент схватил меня за платье и потребовал:
– Нет, подождите, не уходите! Я еще не совсем потерял рассудок, закончите же свое дело! Так лорд Орвилл знает о вашей роковой склонности? Скажите да, – добавил он, весь дрожа от страсти, – и я покину вас навсегда!
– Ради всего святого, сэр Клемент, отпустите меня! Если вы этого не сделаете, я буду вынуждена позвать на помощь!
– Так зовите, – вскричал он, – жестокая, бесчувственная девица, зовите, если хотите, чтобы все засвидетельствовали ваш триумф! Позовите на помощь хоть всю страну, я не выпущу вас, пока вы не ответите! Знает ли лорд Орвилл, что вы любите его?
В любое другое время такой дерзкий вопрос невероятно смутил бы меня, но тогда дикое поведение сэра Клемента ужаснуло меня, и я сказала только:
– Что бы вы ни хотели узнать, сэр Клемент, я отвечу вам в другой раз, а сейчас я умоляю вас отпустить меня!
– Достаточно! Я вас понял! Слащавая галантность Орвилла победила! Каким бы холодным, скучным, флегматичным он ни был, ему можно только позавидовать, ведь вы любите его! Осталось узнать лишь одно: он женится на вас?
Что за вопрос! Я вспыхнула от возмущения, но гордость заставила меня промолчать.
– Я понял, я все понял! – воскликнул сэр Клемент после короткой паузы. – И я вижу, что погиб навеки!
Отпустив мое платье, он прижал руку ко лбу и, взволнованный, принялся расхаживать взад-вперед по комнате.
Теперь я могла уйти, но у меня не хватило духа покинуть его: мне было искренне жаль видеть, как он страдает. В таком положении нас застали вошедшие леди Луиза, мистер Коверли и миссис Бомонт.
– Сэр Клемент Уиллоби, – сказала хозяйка дома, – прошу прощения, что заставила вас так долго ждать, но…
Но она не договорила. Сэр Клемент был в таком смятении, что не отдавал себе отчета в том, что делает. Он схватил свою шляпу и, даже не взглянув на миссис Бомонт, бросился прочь из дома.
Я очень сочувствовала ему, но надеюсь, что больше мы никогда не увидимся. Какой же вывод, сэр, я должна сделать из его странных речей, касающихся письма? Не кажется ли вам, что он сам его написал? Иначе откуда ему было знать, что оно заслуживает презрения? К тому же, я не знаю никого другого, кто пошел бы на подобный обман. Я помню, что, как раз когда я вручила мое собственное письмо служанке, сэр Клемент вошел в магазин Брэнгтонов… Наверное, он подкупил ее и уговорил отдать ему мою записку, а затем тем же путем доставил ответ, который сам же и написал. Право, я не нахожу никакого иного объяснения. Ах, сэр Клемент, не будь вы так несчастны, я едва ли смогла бы простить вам уловку, которая причинила мне столько боли!
Его внезапный уход вызвал всеобщее удивление.
– Как странно! – воскликнула миссис Бомонт.
– Ей-богу, – сказал мистер Коверли, – баронет нынче решил развлечь нас экстравагантной выходкой!
– Ну и ну! – вскричала леди Луиза. – Ничего ужаснее в жизни не видела! Какой кошмар! Этот человек сошел с ума, не иначе! Ах, как я напугана!
Тут появились миссис Селвин и лорд Мертон. Поспешив ко мне, она спросила:
– Мисс Энвилл, у вас есть календарь[153]?
– У меня? Нет, сударыня.
– У кого-нибудь есть календарь?
– Ей-богу, – сказал мистер Коверли, – ни разу в жизни ни одного не купил! Постоянные напоминания о времени наводят тоску. С таким же успехом я мог бы весь день смотреть на песочные часы.
– Вы правы, – ответила миссис Селвин, – что не следите за временем, ведь так можно и задуматься о том, на что вы его тратите.
– Господи, сударыня! Если бы времени было так же мало дела до меня, как мне до него, я бы победил морщины и старость! Черт возьми, да я никогда не думаю о времени!
– Мистер Коверли, – поинтересовалась миссис Селвин, – почему вы считаете нужным постоянно мне об этом сообщать?
– Постоянно? – удивился он. – Честное слово, сударыня, я не знаю, зачем я так сказал сейчас, но не припоминаю, чтобы признавался в том прежде.
– Признавались в том прежде! Мой дорогой сэр, да вы проделываете это целый день напролет: ведь каждое ваше слово, каждый ваш взгляд и каждый поступок свидетельствуют о том, что до хода времени вам дела нет.
Я не знаю, осознал ли мистер Коверли всю суровость ее издевки, но он лишь отвернулся со смехом, а миссис Селвин обратилась к мистеру Ловелу и спросила, нет ли у него календаря.
Мистер Ловел всегда пугается, когда миссис Селвин обращается к нему. Замявшись, он ответил:
– Уверяю вас, сударыня, я ни в коем случае не против календаря, я всячески за, честное слово! У меня их четыре или пять…
– Четыре или пять! Но зачем так много?
– Зачем? Сударыня, я ими не пользуюсь. Но всякому человеку нужен календарь, чтобы узнать, какой нынче день, иначе как удержать это в голове?
– Значит, ваше время пролетает настолько незаметно, что без календаря вы бы не отличили одного дня от другого?
– Право, сударыня, – воскликнул мистер Ловел, краснея, – я не вижу ничего особенного в том, чтобы иметь несколько календарей, они есть и у других людей так же, как и у меня.
– Не обижайтесь, – вскричала миссис Селвин, – я лишь немного отступила от темы. Я лишь хочу узнать, в какой фазе Луна: если нынче полнолуние, мне не придется гадать, и я пойму, чем объясняется всеобщая переменчивость сегодня утром. Сначала лорд Орвилл отказался пойти гулять, потому что у него важное дело дома, но я видела, как последние полчаса он прогуливался в саду. С одной стороны, я пригласила мисс Энвилл погулять со мной, а потом мне пришлось повсюду ее искать: оказалось, она спокойно сидела в гостиной. Всего несколько минут назад сэр Клемент Уиллоби в самых вежливых выражениях сказал мне, что приехал провести здесь утро. Но только что я встретила его, летящего вниз по лестнице, как если бы за ним гнались Фурии[154]! Я спросила, куда он так спешит, однако он не только не был любезен, но даже не извинился, и промчался мимо с такой скоростью, с какой вор бежит от бейлифа!
– Ума не приложу, почему он так поступил, – сказала миссис Бомонт. – Подобная грубость от человека из хорошей семьи совершенно необъяснима.
– Милорд, – пожаловалась леди Луиза лорду Мертону, – он и со мной повел себя так же! Я как раз собиралась спросить его, в чем дело, но он пробежал мимо так быстро, что чуть не сшиб меня с ног. Вы не можете себе представить, милорд, как я напугалась! Да я бледна, как… Разве я не бледна, милорд?
– Лицо вашей светлости, – сказал мистер Ловел, – подобно лилии! Сами розы покраснели бы от зависти рядом с вами – ведь вы их совершенно затмили.
– Мистер Ловел, – поинтересовалась миссис Селвин, – а как бы вы заметили, что розы покраснели?
– Ей-богу, – воскликнул мистер Коверли, – да им пришлось бы покраснеть, как той синей собаке из поговорки[155], ведь розы и без того красные.
– Хватит, Джек, – сказал лорд Мертон, – даже не пытайся говорить о румянце, ты же за всю жизнь ни разу не краснел!
– Милорд, – парировала миссис Селвин, – если о румянце пристало говорить лишь тем, кому когда-то приходилось краснеть, то какого восхитительного трактата на эту тему мы не дождемся от вашей милости!
– О сударыня, – отвечал он, – обращайтесь к Джеку Коверли, он всегда к вашим услугам! Что до меня, то я испытываю смертельное отвращение к спорам.
– Фи, милорд, – вскричала миссис Селвин, – вы сенатор нации, член благороднейшего в мире парламента, и при этом пренебрегаете ораторским искусством?
– Клянусь честью, милорд, – вмешался мистер Ловел, – думаю, в целом ваша палата не слишком привержена ученью. Мы же, члены палаты общин[156], без сомнений, более прилежны. И, если бы я не высказывался в присутствии представителя высшей власти (кланяясь лорду Мертону), я бы добавил, что наши ораторы еще и самые красноречивые!
– Мистер Ловел, – сказала миссис Селвин, – вы заслуживаете войти в анналы истории за это открытие! Если бы не ваше замечание и не признание лорда Мертона, я бы предположила, что пэр Англии и гений риторики – это синонимы.
Лорд Мертон, развернувшись на каблуках, спросил леди Луизу, не хочет ли она подышать свежим воздухом до обеда.
– Право же, я не знаю, – отвечала она. – Боюсь, там жутко жарко. К тому же (тут она приложила руку ко лбу), мне сделалось дурно, это совершенно ужасно – иметь такие слабые нервы! Достаточно сущей мелочи, чтобы я лишилась сил. Странная выходка этого человека так поразила меня, что я никак не могу оправиться! Я несчастное, слабое создание, вы не находите, милорд?
– О, ни в коем случае, – отвечал он, – вы просто хрупки и чувствительны. Черт меня дери, если я хоть раз в жизни засматривался на какую-нибудь амазонку[157].
– Я полностью разделяю мнение вашей милости, – присоединился мистер Ловел, недобро глядя на миссис Селвин. – Я тоже испытываю непреодолимое отвращение к силе как тела, так и ума, если речь идет о женщинах.
– Клянусь, я тоже, – подхватил мистер Коверли. – Да я б лучше смотрел, как женщина колет дрова, нежели выслушивал, как она колет меня своими остротами и изощряется в логике!
– И любой здравомыслящий мужчина с вами согласится, – поддакнул лорд Мертон. – Женщине достаточно быть красивой и иметь добрый нрав, все остальное или нелепо, или противоестественно. Черт меня побери, если я когда-либо захочу услышать разумное слово от женщины!
– Всегда считалось, – сказала миссис Селвин, презрительно оглядывая своих собеседников, – что ни один мужчина не должен связываться с женщиной, которая превосходит его умом. Но, боюсь, что присутствующим господам было бы трудно найти себе спутниц, следуя этому правилу. Впрочем, стоило бы поискать в свифтовской больнице для умалишенных[158].
Сколько враждебности, мой дорогой сэр, пробуждает резкая прямота миссис Селвин! Лорд Мертон, однако, лишь насвистывал, мистер Коверли что-то напевал, а мистер Ловел, кусая губы, сказал:
– Клянусь честью, эта леди… Не будь она леди… Я бы осмелился сказать, что есть что-то… В такой резкости, есть что-то, пожалуй… Пожалуй, что-то странноватое.
Тут слуга принес леди Луизе записку на подносе, как это заведено у ее светлости, а я воспользовалась паузой в беседе, чтобы выйти из комнаты.
Я немедленно направилась в гостиную, которая была совершенно пуста. Пойти в сад после слов миссис Селвин я не осмелилась.
Спустя несколько минут появился слуга и объявил, что пришел мистер Макартни, и сказал лорду Орвиллу о госте.
Мистер Макартни очень обрадовался, застав меня одну. Он признался, что в дом явился под предлогом беседы с лордом Орвиллом.
Я спросила, видел ли он своего отца.
– Да, сударыня, – отвечал он. – Вы проявили ко мне такое великодушие, такое сострадание, что я поспешил сообщить вам новость: прочитав письмо моей несчастной матери, он без колебаний признал меня!
– Боже правый! – вскричала я, очень взволнованная. – Как похожи наши истории! Он принял вас по-доброму?
– Я не мог, сударыня, ожидать этого от него. Ужасное происшествие, которое вынудило меня бежать из Парижа, слишком свежо в его памяти.
– Видели ли вы юную леди?
– Нет, сударыня, – печально сказал мистер Макартни. – Мне запретили видеться с ней.
– Запретили видеться с ней! Но почему?
– Отчасти из благоразумия, а отчасти – из-за гнева отца, который еще не скоро утихнет. Я попросил лишь позволить мне сообщить ей о нашем родстве, позволить называть ее сестрой – но я получил отказ! У вас нет сестры, сказал сэр Джон, вы должны забыть о ее существовании. Какой суровый и невыполнимый приказ!
– У вас есть… У вас есть сестра! – воскликнула я в порыве сострадания. – Сестра, которая горячо заинтересована в вас, которая лишь ждет возможности выказать вам свою дружбу и уважение.
– Боже правый! – вскричал он. – Что мисс Энвилл имеет в виду?
– Энвилл, – сказала я, – не настоящее мое имя. Сэр Джон Белмонт – мой отец, он и ваш отец, а я – ваша сестра! Теперь вы видите, что мы оба имеем право на расположение друг друга, мы связаны узами не только дружбы, но кровного родства. Я уже привязалась к вам, я почувствовала это еще до того, как узнала, что вы – мой брат! Но почему же вы ничего не говорите? Вы сомневаетесь, вы не хотите иметь такую сестру?
– Я так поражен, что не понимаю, не ослышался ли я! – вскричал он.
– Так я нашла брата, – промолвила я, протягивая ему руку, – а он не желает признать меня?
– Признать вас! О сударыня, – воскликнул он, с жаром ее пожимая, – возможно ли, чтобы вы признали меня? Бедного, несчастного искателя приключений! Человека, который еще совсем недавно не имел никаких средств к существованию, кроме тех, что вы из щедрости ему одолжили? Человека, которого ваша доброта спасла от погибели? Сможете ли вы… О сударыня, сможете ли вы действительно, не краснея, снизойти до такого изгоя, как я, и назвать меня братом?
– О, перестаньте, перестаньте же! – попросила я. – Разве так стоит разговаривать с сестрой? Разве мы не родственники? Разве не могу и я надеяться на вашу доброту? Разве вы не окажете мне всю помощь, какая будет в ваших силах?.. Но где же сейчас наш отец?
– В Бристоле, сударыня, он приехал вчера утром.
Я бы продолжила задавать вопросы, но прервалась, потому что в гостиной появился лорд Орвилл. Увидев нас, он вздрогнул и ушел бы, но я отняла руку у мистера Макартни и попросила его светлость войти.
Несколько мгновений мы все молчали, одинаково смущенные. Мистер Макартни, однако, собрался с духом и сказал:
– Надеюсь, ваша светлость простит мне вольность, которую я себе позволил, воспользовавшись вашим именем.
Лорд Орвилл холодно кивнул, но ничего не ответил.
Снова повисла тишина, и мистер Макартни откланялся.
– Полагаю, – сказал лорд Орвилл, – я помешал визиту мистера Макартни.
– Нет, милорд, вовсе нет.
– Я предполагал, – неуверенно продолжал он, – что встречу мисс Энвилл в саду, но не знал, что она нашла более приятную компанию.
Я не успела ответить, потому что вошел слуга и доложил, что экипаж подан и что меня зовет миссис Селвин.
– Я сейчас же приду, – воскликнула я и уже убегала, но лорд Орвилл остановил меня. По голосу было понятно, что он очень волнуется:
– Вот так вы покидаете меня, мисс Энвилл?
– Милорд, – отвечала я, – что же я могу поделать? Возможно, вскоре представится лучшая возможность…
– Боже правый! – изумился он. – Вы думаете, я стоик[159]? На какую лучшую возможность мне стоит надеяться? Разве экипаж не прибыл? Разве вы не уезжаете? Вы даже не изволили сказать мне, куда!
– Моя поездка, милорд, будет отложена. Мистер Макартни сообщил мне новость, благодаря которой нужда в отъезде отпала.
– Мистер Макартни, – сказал лорд Орвилл сурово, – кажется, оказывает на вас большое влияние, хотя и слишком молод для того, чтобы быть вашим наставником.
– Возможно ли, милорд, чтобы визит мистера Макартни хоть сколько-нибудь вас смутил?
– Моя дорогая мисс Энвилл, – сказал он, беря меня за руку, – я вижу чистоту вашей души и восхищаюсь ей. Она выше всех мелких ухищрений, выше любых опасений или подозрений. Я был бы несправедлив по отношению к себе и к вам, если бы хоть на миг усомнился в вашем великодушном согласии стать моей навеки. И все же простите меня, если я признаюсь, что удивлен… Нет, встревожен частыми встречами с таким молодым человеком, как мистер Макартни.
– Милорд, – воскликнула я, желая оправдаться. – Мистер Макартни – мой брат!
– Ваш брат! Вы изумляете меня! Но что за странный секрет заставляет вас видеться с ним тайком?
В этот момент вошла миссис Селвин.
– О, вот вы где! Милорд столь любезен, что помогает вам с приготовлениями к отъезду или задерживает вас?
– Я был бы очень счастлив, – с улыбкой ответил лорд Орвилл, – если бы последнее оказалось в моих силах.
Тогда я сообщила ей, какую новость принес мистер Макартни.
Миссис Селвин немедленно отозвала экипаж, а затем повела меня в свою комнату, чтобы обсудить, как следует поступить.
Нескольких минут хватило, чтобы она приняла решение и написала следующую записку.
Сэру Джону Белмонту, баронету.
Миссис Селвин приветствует сэра Джона Белмонта и, если ему позволит время, будет рада встретиться с ним сегодня утром по важному делу.
Затем она приказала своему слуге разузнать его адрес в павильоне, а сама пошла к миссис Бомонт, чтобы извиниться за задержку с отъездом.
Вскоре доставили ответ, что сэр Джон будет рад принять миссис Селвин.
Она заставила бы меня немедленно поехать с ней в Хотуэллз, но я умолила ее избавить меня от такого внезапного знакомства, которое причинило бы мне боль. Я попросила ее для начала подготовить моего отца к встрече со мной. Она неохотно согласилась и отправилась в город одна, в сопровождении слуги.
Миссис Селвин отсутствовала менее двух часов. И все же время текло так медленно, что я напридумывала тысячу ужасов и боялась, что она никогда не вернется. Я не покидала своей комнаты: я вся извелась от тревоги, у меня не было сил разговаривать даже с лордом Орвиллом.
Едва завидев миссис Селвин из окна, я побежала вниз и встретила ее в саду.
Мы прошли в беседку.
На ее лице явно читались разочарование и гнев, и я немедленно поняла, что ее ходатайство провалилось. Она молчала, и я спросила ее срывающимся голосом, обрела ли я отца?
– Нет, моя дорогая! – резко ответила миссис Селвин.
– Очень хорошо, сударыня, – сказала я относительно спокойно. – Тогда пусть снова подадут экипаж. Я поеду в Берри-Хилл. Я верю, что там, как и всегда, меня все-таки ждет отец.
Прошло какое-то время, прежде чем она смогла дать отчет о своем визите, а я смогла его выслушать. Миссис Селвин рассказывала торопливо, и все же я запомнила каждое слово.
– Я застала сэра Джона одного. Он принял меня очень любезно. Я ни минуты не продержала его в неизвестности относительно повода моего визита. Но едва я заявила о нем, он с высокомерной улыбкой сказал:
– Так вас, сударыня, заставили приехать и воскресить эту нелепую старую историю?
Никто, отвечала я, не стал бы употреблять слово «нелепый» по отношению к тем ужасным поступкам, из-за которых и произошла «старая история» – история, которая будто бы ничего для него не значит. Его поступки, продолжала я, можно сравнить с черными деяниями Нерона или Калигулы[160]. Тщетно сэр Джон пытался отшутиться: я обвиняла его со всей суровостью и не переставала напоминать о том, сколь велико совершенное им преступление. Наконец я задела его за живое: он не выдержал и нетерпеливо воскликнул:
– Достаточно, сударыня! Я не нуждаюсь в ваших наставлениях в этом вопросе!
– В таком случае, – вскричала я, – исправьте же свои ошибки! У вас есть единственный способ: ваша дочь сейчас в Клифтоне, пошлите же за ней, признайте ее перед всем светом и обелите репутацию своей несчастной жены!
– Сударыня, – отвечал сэр Джон, – вы крайне заблуждаетесь, если думаете, что до вашего визита я ничего не предпринял, чтобы восстановить справедливость и честное имя усопшей. Я сделал все, что от меня зависело. Дочь с младенчества под моей опекой, я принял ее в свой дом, она носит мое имя и будет моей единственной наследницей.
Поначалу его слова показались мне столь абсурдными, что я лишь посмеялась, но он все настаивал, что меня саму ввели в заблуждение: якобы та самая женщина, которая ухаживала за леди Белмонт на смертном одре, привезла ребенка к нему в Лондон. Тогда девочке не было еще и года.
– В то время, – добавил он, – я не хотел подтверждать слух о моей женитьбе и отправил их обеих во Францию. Как только девочка подросла, я поместил ее в монастырь, где ей дали должное воспитание. Теперь же я забрал ее домой. Я признал ее своей законной дочерью и наконец искупил вину перед бедной Кэролайн, вину, которая все эти годы заставляла меня избегать общества.
Все это звучало совершенно неправдоподобно, и я не замедлила сообщить сэру Джону, что не верю ни единому слову. Тогда он позвонил и поинтересовался, пришел ли его куафер[161]. Он извинился за то, что вынужден со мной распрощаться, но любезно пригласил меня заглянуть завтра: он, дескать, сам представит мне мисс Белмонт, избавив меня от необходимости представлять мисс Белмонт ему. Я возмутилась и в то же мгновение встала. Пообещав, что вскоре весь свет узнает о его бесчестном поведении, я откланялась.
Боже правый, какой странный рассказ! Какая непостижимая история! Та мисс Белмонт, которая сейчас находится в Бристоле, считается дочерью моей несчастной матери! Иначе говоря, считается вашей Эвелиной! Кто она и что все это значит, я не имею ни малейшего понятия.
Миссис Селвин ушла и предоставила меня моим размышлениям – увы, каким же невеселым! Хотя я спокойно восприняла ее рассказ, оставшись одна, остро ощутила весь позор и горе, обрушившиеся на меня, – как жестоко, как необъяснимо оттолкнул меня мой отец!
Не знаю, как долго я пребывала бы в таком состоянии, если бы голос лорда Орвилла не отвлек меня от печальных дум.
– Можно ли войти, – спросил он, – или я помешаю вам?
Я промолчала, и он сел рядом со мной.
– Боюсь, – продолжал лорд Орвилл, – мисс Энвилл подумает, будто я преследую ее. И все же мне так многое надо сказать, я так многое желаю услышать, у нас так мало возможностей для разговора, что вы не должны удивляться… Надеюсь, мисс Энвилл не обидится, что я жадно ловлю каждое мгновение, когда мы можем побеседовать. Вы печальны, – добавил он, взяв меня за руку, – надеюсь, вы не жалеете о том, что ваш отъезд отложен? Надеюсь, радость, которую эта отсрочка принесла мне, не причинит боли вам?.. Вы молчите! Уверен, что-то расстроило вас. Если бы я мог вас утешить!.. Хоть бы я оказался достоин разделить ваши горести!
Я не в силах была вынести эту доброту! Мое сердце переполнилось, и вместо ответа я расплакалась.
– Боже правый, – воскликнул лорд Орвилл, – вы пугаете меня! Любимая, моя дорогая мисс Энвилл, не отталкивайте меня больше, разделите же со мной ваши невзгоды! Скажите хотя бы, что по-прежнему цените меня! Что не жалеете о милости, которую мне выказали! Что по-прежнему считаете меня тем же благодарным Орвиллом, чье сердце соблаговолили принять!
– О милорд, – вскричала я, – вы слишком, слишком великодушны!
Тут я разрыдалась, как дитя. Ведь теперь, когда все мои надежды на то, что я буду признана отцом, окончательно разбились, я особенно глубоко осознала благородство и бескорыстие любви лорда Орвилла. Я испытывала такую огромную благодарность, что едва могла дышать.
Лорд Орвилл изумился. В самых любезных, уважительных и при том нежных выражениях он утешил меня и убедил рассказать ему о причинах моего горя.
– Милорд, – сказала я, когда ко мне вернулся дар речи, – вы и не подозреваете, что выбор вашей светлости пал на изгоя! Я – дитя, выращенное из милосердия своим великодушным опекуном, сирота с детства, во всем зависимая от доброты и сострадания окружающих, не имеющая ничего своего в этом мире! Лишенная семьи, навсегда отвергнутая своим ближайшим родственником – отцом!.. О, милорд, достойна ли я той чести, что вы мне оказали? Нет-нет, я вам не ровня, и это причиняет мне мучительную боль! Вы должны оставить меня, милорд. Вы должны позволить мне вернуться в деревню, и там, на груди моего первого, лучшего, единственного друга, я выплачу все свое горе! В то время как вы, милорд, должны обратить свой взор на другую…
Я была не в силах продолжать. Я вся похолодела от ужаса при мысли о том, что сама вынуждаю его от меня отказаться. Мой голос сорвался, и я не смогла произнести роковых слов.
– Никогда! – пылко вскричал лорд Орвилл. – Мое сердце ваше, и я клянусь вам в вечной любви! Да, вы готовите меня к ужасному рассказу, и я едва дышу от нетерпения… Но я совершенно уверен, что, какими бы ни были ваши злоключения, вы их не заслужили, и поэтому я еще сильнее, еще больше, чем прежде, предан вам! Скажите только, где найти этого благородного друга, чьи добродетели уже вызывают у меня глубокое почтение, и я поспешу получить его согласие и поддержку, чтобы впредь наши судьбы были неразрывно связаны. Я постараюсь сделать все, чтобы ваше прошлое перестало вас мучить, чтобы уберечь вас от несчастий в будущем, – такова будет цель моей жизни!
Я подняла глаза, чтобы ответить великодушному лорду Орвиллу – самому великодушному из людей! – но увидела… миссис Селвин!
– Ну-с, моя дорогая, – вскричала она, – что же это? Вы все еще стремитесь под сень кущ? Я уж думала, вы достаточно насладились этим тенистым уголком, и искала вас по всему дому. Есть лишь один верный способ вас найти: спросить, где лорд Орвилл! Но не буду вас отвлекать: возможно, вы собираетесь разыграть какую-то пасторальную сценку.
Отпустив эту колкость, она удалилась.
Крайне смутившись, я выходила из беседки, когда лорд Орвилл сказал:
– Разрешите мне пойти за миссис Селвин. Пришло время положить конец всем неуместным догадкам. Позволите ли вы мне откровенно поговорить с ней?
Я молча кивнула, и он ушел.
Я отправилась в свою комнату, где оставалась до обеда. После него миссис Селвин позвала меня к себе.
Закрыв дверь, она сказала:
– Извольте присесть, ваша светлость!
– Сударыня! – вскричала я, глядя на нее в изумлении.
– О, милая простушка! Так вы не понимаете? Дорогая, моя единственная цель – немного приучить вас к вашему титулованному избраннику и будущему положению, чтобы, когда к вам обращались «ваша светлость», вы не смотрели в другую сторону, думая, будто эти слова относятся к кому-то еще.
Так миссис Селвин смеялась надо мной, вгоняя меня в краску, пока не исчерпала запас шуток. Затем она совершенно серьезно поздравила меня с тем, что я стала избранницей лорда Орвилла, и красноречиво обрисовала мне его бескорыстное желание жениться на мне немедленно. Она рассказала ему всю мою историю, и он по-прежнему хочет, нет, нетерпеливо жаждет скрепить наш союз: чем продолжать взывать к отцу, лучше я стану супругой его светлости.
– А теперь, моя дорогая, – продолжала миссис Селвин, – я советую вам как можно скорее выйти за него! Успех с сэром Джоном крайне сомнителен, а молодым людям в таком возрасте не надо давать слишком много времени на раздумья в тех вопросах, где затронуты их интересы.
– Боже, сударыня, – воскликнула я, – вы думаете, я стану торопить лорда Орвилла?
– Поступайте как знаете, – сказала она. – К счастью, с вашим избранником вполне можно донкихотствовать[162], иначе отсрочка могла бы оказаться губительной. Но лорд Орвилл почти так же романтичен, как если бы родился и вырос в Берри-Хилл.
Затем она предложила, раз больше ничего не остается, завтра же утром отправиться с ней в Хотуэллз.
Одна мысль об этом заставила меня содрогнуться. И все же миссис Селвин так четко обрисовала необходимость решительно действовать в этом злосчастном деле или же полностью отказаться от всяких попыток добиться признания от сэра Джона, что я была вынуждена согласиться на ее предложение. Мне недостает ее силы убеждения.
Вечером все гуляли в саду, и лорд Орвилл не отходил от меня ни на шаг. Он рассказал, что выслушал мою историю, которая хоть и разъяснила все недоумения и неясности, так долго его тревожившие, но вызвала также глубокую печаль и сострадание ко мне. Я сообщила ему о плане миссис Селвин на завтра и призналась, что он внушает мне невероятный ужас. Тогда он принялся изо всех сил умолять меня позволить ему вмешаться и самому поговорить с сэром Джоном, но сначала сыграть свадьбу.
Я и не знала, как выразить свою благодарность за такое великодушие, но напомнила, что полностью зависима от вас. Ваше мнение, сказала я, наверняка совпадает с моим: мне не подобает отдавать свою руку сейчас, когда так скоро станет понятно, кто должен распоряжаться моей судьбой. Вся наша беседа была посвящена догадкам, страхам и опасениям, связанным с грядущей встречей: я не могла думать ни о чем другом.
Одному Богу известно, как я переживу столь долгожданный, столь желанный и при этом столь душераздирающий миг, когда я брошусь к ногам своего отца – своего самого близкого, самого почитаемого из родственников, – которого я так жажду увидеть и так хочу полюбить!