В твердой надежде, что мучительный миг, уже близкий, положит конец моим страданиям, я еще раз обращаюсь к сэру Джону Белмонту ради ребенка, который, если переживет свою мать, отныне будет хранителем этого письма.
И все же в каких словах – о жестокий, глухой к голосу сострадания, правды, чести и долга человек! – может погубленная Кэролайн обратиться к вам и быть услышанной?
Стоит ли мне обратиться к вам, как к любимому и уважаемому мужу? Нет, вы отвергаете это звание! Назвать вас отцом моего ребенка? Нет, вы обрекаете свое дитя на бесчестье! Адресовать мое письмо возлюбленному, спасшему меня от нежеланного брака? Нет, вы сами предали меня! Посвятить эти строки другу, у которого я надеялась обрести помощь и защиту? Нет, вы разрушили мою жизнь и сделали меня несчастной!
О вы, равнодушный к справедливости, раскаянию и жалости! Как, каким образом я могу достучаться до вас? Есть ли хотя бы один способ, который я еще не испробовала? Есть ли еще что-то, к чему я не прибегла? Нет! Тщетно взывала я к вашему состраданию, напрасно осыпала вас горькими упреками!
Не испытывая ни малейшей надежды во тьме отчаяния, я сотню раз откладывала перо, но чувства матери – матери, радеющей за будущее своего ребенка, – снова придавали мне сил, и я вновь бралась за письмо.
Возможно, когда меня не станет, когда чаша моих страданий наполнится до краев, когда недвижная, безмолвная, всепрощающая земля примет мои несчастные останки, когда уже нечего будет бояться обвинений или страшиться разоблачения, – тогда, вероятно, глас справедливости и зов природы будут услышаны.
Прислушайся же к ним, о Белмонт! Не предавай свое дитя, как предал его мать! Возможно, ты захочешь исправить совершенное тобой зло, но будет слишком поздно. Возможно, ты пожалеешь, что преследовал юную девушку и погубил ее, – но будет слишком поздно. Ты с ужасом вспомнишь о своем чудовищном обмане, и угрызения совести станут терзать тебя даже после моей смерти! О Белмонт, все мое негодование сменяется жалостью при одной мысли об этом! Что же с тобой будет, Боже милосердный, когда ты раскаешься в своих поступках!
Услышь же священную, последнюю просьбу, с которой несчастная Кэролайн обращается к тебе.
Когда час раскаяния наступит, – а он наступит неизбежно! – когда мысль о твоем предательстве будет повсюду следовать за тобой, и ты не сможешь думать ни о чем другом, когда твое истерзанное сердце захочет искупить свою вину, вспомни об условиях, на которых я дарую тебе прощение.
Ты знаешь, что я твоя законная жена! Так восстанови же перед всем миром запятнанную тобой репутацию и прими как законного наследника дитя, которое передаст тебе это письмо согласно моему предсмертному желанию!
Достойнейший, добрейший, лучший из людей – мистер Вилларс – утешил и поддержал меня и помог вернуть мне малую толику душевного покоя. Он пообещал мне, что ни на каких других условиях не расстанется с моим беззащитным ребенком, которого я отдаю ему на попечение.
Если в чертах этого покинутого невинного создания ты разглядишь сходство с несчастной Кэролайн, если ребенок будет похож на меня и пробудит в твоей памяти образ его матери, ты ведь не откажешься, не сможешь отказаться от своего дитяти? О горячо любимая малютка, я уже испытываю к тебе материнскую нежность и сочувствие! Не дай тебе Боже унаследовать черты своей несчастной матери, чтобы твой отец, ежели рука смерти не коснется его, не испытал к тебе жестокой ненависти, еще более страшной, чем дыхание могилы!
Я больше не могу писать. Ужасные мысли одолевают меня, грозя уничтожить последние остатки душевного покоя, обретенного с таким трудом.
Прощай навсегда!
И все же – о! – в этом прощальном письме, которое ты прочтешь только когда все страсти утихнут, когда я мирно упокоюсь вместе со своими страданиями, – разве я не должна даровать некогда столь дорогому мне человеку свет утешения в том горе, которое его ждет? Позволь же мне сказать, что моя жалость к тебе далеко превосходит мой гнев! Я буду молиться за тебя в свои последние минуты, и память о любви, которую я когда-то к тебе испытывала, вытеснит все другие воспоминания!
Прощай же!