Вчера утром миссис Селвин получила карточку от миссис Бомонт с приглашением на сегодняшний обед. Вторая, с таким же приглашением, пришла мне. Оба были приняты, и мы только что вернулись из Клифтон-Хилл.
Миссис Бомонт была одна в гостиной. Я опишу вам характер этой леди словами нашей ироничной подруги миссис Селвин.
«Она ярая фанатичка Придворного календаря[139]: ей повезло родиться в благородной и старинной семье, поэтому она придерживается мнения, что происхождение и добродетель – одно и то же. У нее есть некоторые достоинства, но они скорее вытекают из гордости, чем из принципов, ведь она мнит себя слишком высокорожденной для любого недостойного поступка и почитает своим священным долгом поддерживать честь предков. К счастью для окружающих, она вбила себе в голову, что снисходительность – высшая добродетель светского человека. Поэтому та фамильная гордость, которая делает других властными, ее побуждает быть любезной. Однако любезность эта слишком формальна, слишком искусственна, чтобы общение с миссис Бомонт действительно приносило удовольствие. То, что она так вежлива со мной, связано со случаем, который ей наверняка неприятен. Тогда я оказала ей одну услугу относительно апартаментов в Саутгемптоне, и она думала, будто я знатная дама. Наверняка миссис Бомонт очень огорчилась, узнав, что я всего лишь простая провинциалка, но представления о приличиях с тех пор вынуждают ее осыпа́ть меня милостями. Однако ее вежливость не трогает меня: причиной ей ни симпатия, ни благодарность, а лишь нежелание чувствовать себя обязанной мне, ведь это для нее невыносимо: быть в долгу перед женщиной, чьего имени нет в Придворном календаре!»
Вам хорошо известно, сэр, как миссис Селвин склонна иронизировать!
Миссис Бомонт приняла нас очень любезно, хотя и несколько расстроила меня расспросами о моей семье: «А не родственница ли я тех Энвиллов из северной Англии?», «Не живет ли кто-то из моих родственников в Линкольншире?» и многими другими, которые крайне смутили меня.
Затем речь зашла о грядущей свадьбе в ее семье. Миссис Бомонт говорила об этом сдержанно, но очевидно, она не одобряет выбор леди Луизы. Лорда Орвилла она упомянула с большим уважением, назвав его, как у Мармонтеля[140], «Un jeune homme comme il y en a peu»[141].
Беседа была некстати прервана появлением мистера Ловела. Право, я так огорчена, что он сейчас в Бристоле! С подобострастным уважением он поздоровался с миссис Бомонт, но не почтил своим вниманием никого другого из присутствующих.
Через несколько минут вошла леди Луиза Ларпент. Она вела себя так же, как и в прошлый раз, и, сделав реверанс миссис Бомонт со словами «надеюсь, вы здоровы, сударыня», проследовала к дивану. Там она уселась на прежнем месте, облокотившись головой на руку, и лениво обвела комнату пустым взглядом, как будто вознамерившись никого не замечать.
К ней подошел мистер Ловел и с глубочайшим поклоном выразил надежду, что ее светлость здорова.
– Мистер Ловел! – вскричала она, приподнявшись. – Я вас не заметила, давно вы здесь?
– Если верить часам, сударыня, всего пять минут, но, когда вас нет, кажется, будто бы прошла целая вечность!
– О, теперь я вспомнила! Как же я зла на вас! Идите прочь, ступайте, идите отсюда! Я сегодня и слова вам не скажу!
– Не дай бог, чтобы гнев вашей светлости продлился так долго! День покажется мне целым веком! Но что же я сделал, что так обидел вас?
– О, из-за вас я чуть не умерла от ужаса вчера утром! Я еще не пришла в себя от испуга. Как вы могли поехать наперегонки с милордом Мертоном?
– Клянусь честью, сударыня, ваша светлость ошибается! Это все лошади, их было совершенно невозможно удержать! Я пострадал куда больше, чем ваша светлость, а все от ужаса, что мог напугать вас.
Тут вошел лорд Мертон. Он поклонился только миссис Бомонт и выразил надежду, что не заставил ее ждать. Затем, подойдя к леди Луизе, он небрежно спросил:
– Как сегодня поживает миледи?
– Очень дурно, – отвечала она, – я умираю от головной боли с самого утра.
– Неужели! – воскликнул он с абсолютно невозмутимым выражением лица. – Мне очень жаль это слышать. Не стоит ли вашей светлости обратиться к врачу?
– Я устала от врачей. Мистер Риджвей только что ушел, но ничем не помог. Никто не знает, что со мной, хотя все видят, как я плоха.
– Ваша светлость отличается крайне хрупким здоровьем, – сказал мистер Ловел.
– Определенно, – страдальчески прошептала она. – О, я вся – сплошные нервы!
– Я рад, – заявил лорд Мертон, – что вы не поехали кататься сегодня утром: Коверли гнался за мной, как безумный. У него лучшие лошади, каких я когда-либо видел.
– Милорд, – спросила леди Луиза, – почему же вы не взяли мистера Коверли с собой? Он забавный и ужасно мне нравится.
– Он обещал приехать тогда же, когда и я. Думаю, он будет здесь еще до окончания обеда.
Во время этой пустой беседы появился лорд Орвилл. О, насколько иначе он себя вел! Насколько благороднее он и выглядел, и двигался, и говорил! Поздоровавшись с миссис Бомонт, а затем с миссис Селвин, он подошел ко мне и осведомился:
– Надеюсь, на мисс Энвилл не сказалась усталость понедельничного утра и вы хорошо себя чувствуете?
Затем, повернувшись к леди Луизе, которая явно удивилась, что он со мной заговорил, лорд Орвилл продолжил:
– Сестра, позволь представить тебе мисс Энвилл.
Приподнявшись, леди Луиза очень холодно отвечала, что рада иметь честь познакомиться со мной, и, тут же отвернувшись к лорду Мертону и мистеру Ловелу, продолжила вполголоса беседовать с ними.
Я же встала, поклонилась и, почувствовав себя очень глупо, снова села. Поначалу я покраснела из-за неожиданной любезности лорда Орвилла, а затем – из-за пренебрежения и невежливости его сестры. Как леди Луиза умудряется вести себя совершенно не так, как ее брат, видя, как все вокруг восхищаются его безупречными манерами и поведением?
Уверена, лорд Орвилл обиделся и расстроился. Он кусал губы и, отвернувшись от сестры, общался только со мной, пока нас не позвали к обеду. Думаете, я не была благодарна ему за внимание? Разумеется, и я немедленно позабыла все свое негодование.
Мы как раз садились за стол, когда в комнату вошел мистер Коверли. Он принес тысячу извинений за опоздание и сказал, что его задержало небольшое происшествие: его фаэтон перевернулся и разбился. Леди Луиза вскрикнула и, посмотрев на лорда Мертона, пообещала, что больше никогда никуда не поедет на фаэтоне.
– О, – вскричал он, – да это все потому, что Джек Коверли не умеет править!
– Милорд, – отвечал мистер Коверли, – спорим на тысячу фунтов, что я вас обгоню!
– Спорим! – согласился лорд Мертон. – Назовите день, и каждый выберет судью.
– Чем раньше, тем лучше: завтра, если мой экипаж починят.
– Прекрасная затея для аристократов! – сказала миссис Селвин. – Сто к одному, что оба покалечатся и уже никогда больше ни на что полезное не сгодятся.
– Ради всего святого, – вскричала леди Луиза, покраснев, – не говорите таких ужасных вещей! Прошу вас, милорд, прошу, мистер Коверли, не пугайте меня так.
– Успокойтесь, леди Луиза, – сказала миссис Бомонт, – джентльмены одумаются, они говорят не всерьез.
– Я вся дрожу от одного упоминания гонки на фаэтонах! – заявила леди Луиза, доставая свои нюхательные соли. – Право, милорд, вы напугали меня до смерти! За обедом я и кусочка не смогу проглотить!
– Давайте мы сменим тему, – вмешался лорд Орвилл, – а к этому предмету вернемся в другой раз.
– Прости меня, братец, но милорд должен дать мне слово, что откажется от этого пари, потому что, право же, мне смертельно дурно!
– Раз обе стороны не хотят отказываться от спора, но дамы так беспокоятся, я предлагаю найти решение, которое устроит всех, – сказал лорд Орвилл. – Сменим же езду наперегонки на что-то менее опасное.
Все так дружно поддержали его, что и лорд Мертон, и мистер Коверли были вынуждены согласиться. Они договорились, что придумают новые условия пари вечером.
– Теперь я снова противница фаэтонов, – отметила миссис Селвин, – хотя лорд Орвилл почти примирил меня с ними.
– Милорд Орвилл! – вскричал остроумный мистер Коверли. – Да он правит, как… как какая-нибудь дряхлая старушенция! Я бы поставил сто гиней, что обгоню фаэтон лорда Орвилла даже на телеге, запряженной всего одной лошадью!
Все рассмеялись. Мистер Коверли, как я поняла, славится прекрасным чувством юмора.
– Возможно, сэр, – сказала миссис Селвин, – вам неизвестна причина, по которой милорд Орвилл так осторожен?
– Нет, сударыня, вынужден признаться, что этого я не знаю.
– Тогда, сэр, я вам ее поведаю. Причина эта, вы убедитесь, очень весомая: друзья его светлости еще не устали от его общества.
Лорд Орвилл засмеялся и поклонился. Немного смутившись, мистер Коверли повернулся к лорду Мертону и пожаловался:
– Так нечестно, милорд! Помнится, ваша милость обратили на меня внимание этой леди вчера утром, и, ей-богу, похоже, сегодня вы снова подставляете меня под удар!
– Наслаждайтесь, Джек! – воскликнул лорд Мертон, расхохотавшись.
Затем разговор пошел исключительно о еде, которую обсуждали с огромным удовольствием. Если бы я не знала, что присутствовавшие – люди титулованные и светские, то подумала бы, что лорд Мертон, мистер Ловел и мистер Коверли – заправские повара, ведь они продемонстрировали такие глубокие познания в соусах, блюдах и способах сервировки! Не сомневаюсь, им пришлось потратить много времени и усилий, чтобы стать такими знатоками кулинарного искусства. Трудно сказать, стоит отнести их к чревоугодникам или же эпикурейцам[142]: эти джентльмены одновременно и гурманы, и обжоры. Отмечая достоинства и недостатки каждого блюда, они с одинаковой охотой съедали все, что подавали к столу. Я бы очень утомилась от этих разговоров, если бы не заметила, что лорд Орвилл испытывал такое же отвращение. Похоже, он не только читал мои мысли, но, судя по выражению лица, хотел также поделиться со мной своими.
Когда обед закончился, миссис Бомонт препоручила джентльменов заботам лорда Орвилла, а сама проводила дам в гостиную[143].
Вплоть до чая мне было очень скучно. Миссис Селвин берегла остроумные замечания для кавалеров, миссис Бомонт была серьезна, а леди Луиза – апатична.
За чаем же все оживились: к нам присоединились джентльмены, и на смену унынию пришло веселье.
Как говорил мистер Ловел, я «никто и ничто», и поэтому уселась у окна в отдалении от всех. Лорд Мертон, мистер Коверли и мистер Ловел несколько раз прошли мимо, не заметив меня, и окружили стул леди Луизы Ларпент. Признаюсь, я была сильно задета поведением мистера Ловела, ведь мы с ним знакомы. Это правда: я искренне презираю его фатовство, и все же пренебрежение расстраивает меня. Однако я нисколько не огорчилась, что лорд Мертон перед леди Луизой сделал вид, что не знает меня: так я избежала очередного повода для смущения. Что до мистера Коверли, то мне все равно, любезен он со мной или нет. И все-таки я чувствовала себя крайне неловко, обнаружив, что ко мне относились, как к самой недостойной из присутствующих.
Но все изменилось, когда появился лорд Орвилл. Он поднялся в гостиную последним и, увидев, что я сижу одна, не просто обратился напрямую ко мне, но пододвинул стул к моему и посвятил мне все свое внимание.
Он подробно расспросил меня о моем здоровье и выразил надежду, что бристольский воздух уже пошел мне на пользу.
– Когда я последний раз видел вас в Лондоне, – добавил он, – я и предположить не мог, что слабое здоровье приведет вас сюда в столь скором времени! Мне стыдно признаться, что я рад видеть вас здесь, но все же это так.
Затем он спросил о Мирванах и упомянул миссис Мирван в самых лестных выражениях.
– Она деликатная и любезная дама, и в полной мере наделена всеми женскими добродетелями.
– Да, в самом деле, – отвечала я. – А ее милая дочь, мисс Мирван, полностью достойна такой замечательной матери.
– Я рад за них обеих. Ведь столь близкие родственники либо делают друг другу честь, либо навлекают друг на друга позор.
Затем лорд Орвилл заговорил о красотах Клифтона, но через несколько минут его призвали обсудить пари. Лорд Мертон и мистер Коверли, хоть и пытались найти решение, так и не сумели договориться о чем-то, что удовлетворило бы их обоих, поэтому попросили о помощи лорда Орвилла. Он предложил, чтобы каждый из присутствующих придумал свой вариант поединка, а затем джентльмены выбрали бы один из них, вытянув жребий.
– Нам стоит начать с дам, – сказал лорд Орвилл и обратился к миссис Селвин.
– Охотно, – с неизменной готовностью отвечала она. – Раз джентльменам не позволено рисковать своими шеями, что будет, если они рискнут своими головами?
– Головами? – вскричал мистер Коверли. – Ей-богу, я вас не понимаю.
– Я поясню. Не сомневаюсь, вы оба – прекрасные знатоки античности. Чтобы потренировать память, а также удивить и доставить удовольствие всей компании, почему бы не присудить тысячу фунтов тому, кто сможет рассказать наизусть длиннейшую оду Горация[144]?
Все рассмеялись, за исключением двух спорщиков, которые растерялись, услышав такое предложение. В конце концов мистер Коверли, низко поклонившись, сказал:
– Не изволит ли ваша милость начать?
– Нет, черт меня подери! – отвечал его противник, развернувшись на каблуках и отойдя к окну.
– Ну же, джентльмены, – спросила миссис Селвин, – почему вы колеблетесь? Не можете же вы бояться слабой женщины? А если вы решитесь выступить, мистер Ловел, мы вам с удовольствием поможем.
Теперь все смеялись над мистером Ловелом: он изменился в лице, и было заметно, что он не рад такому предложению.
– Я, сударыня? – сказал он, покраснев. – Нет… право же, прошу прощения, но я вынужден отказаться.
– Почему же, сэр?
– Почему, сударыня? Ну, потому… Что до этого – клянусь честью, сударыня, вы несколько… очень суровы! Когда человеку, заседающему в парламенте, учить стихи? Уверяю вас, сударыня, – продолжал он, притворно пожав плечами, – моя бедная голова и без того достаточно загружена, ведь я занимаюсь политикой!
– Разве вы не изучали политику в школе и в университете?
– В университете! – повторил мистер Ловел растерянно. – Что до этого, сударыня… нет, я не могу сказать, что изучал… То верховая езда, то… И… И… И так далее! Право, у меня было не так уж много времени для чтения, даже в университете.
– Но, сэр, вы, конечно, читали античных авторов?
– О боже, ну разумеется, сударыня! Частенько. Но… Но довольно давно.
– С какой же оды вы посоветуете начать этим джентльменам?
– С какой оды? В самом деле, сударыня, я не могу выбрать, ведь, признаться честно, я никогда особо не любил Горация.
– Право, я вам верю, – сухо сказала миссис Селвин.
Лорд Мертон, снова вернувшись к остальным, усмехнулся:
– Наслаждайтесь, Ловел!
Тогда лорд Орвилл обратился к миссис Бомонт.
– Я бы с удовольствием вспомнила минувшие времена, когда поклоны были в моде. Выиграл бы тот, чей поклон оказался самым изящным.
– Ей-богу, милорд! – вскричал мистер Коверли. – Тут уж я вас разгромлю в пух и прах, потому что ваша милость никогда не кланяетесь.
– А вы сами, сэр? – поинтересовалась миссис Селвин.
– Я, сударыня? Взгляните-ка!
– Я протестую, – вскричала она. – Не знай я, что это поклон, я бы подумала, что вы просто пожали плечами!
– Милорд, – отвечал мистер Коверли, – давайте же практиковаться!
Тут оба принялись нелепо скакать по комнате, отвешивая поклоны.
– Теперь, – сказал лорд Орвилл, повернувшись ко мне, – мы должны спросить мисс Энвилл.
– О нет, милорд, – отказалась я, – право, мне нечего предложить!
Но он не потерпел отказа и так упрашивал меня что-нибудь сказать! В конце концов, чтобы не заставлять лорда Орвилла слишком долго ждать, я осмелилась предложить джентльменам сложить стихи на какую-нибудь тему. Мистер Коверли немедленно поклонился мне или, как сказала бы миссис Селвин, «пожал плечами»:
– Спасибо, сударыня! Ей-богу, это моя сильная сторона! Милорд, кажется, сами парки[145] против вас.
Затем обратились к леди Луизе: все очень хотели услышать ее мнение.
– Я и не знаю, что сказать! – жеманно воскликнула она. – Может быть, вы меня пропустите?
– Ни в коем случае, – отказался лорд Мертон.
– Как ваша светлость можете быть столь жестоки, чтобы просить об этом? – спросил мистер Ловел.
– Ей-богу, – присоединился мистер Коверли, – если ваша светлость не поможет, нам придется вернуться к фаэтонам!
– О, – вскричала леди Луиза, – что за ужасный человек! Как вы можете быть таким гадким?
Этот бессмысленный разговор длился почти полчаса. В конце концов все утомились уговаривать леди Луизу, и она сказала, что подумает о теме для пари позже.
Теперь лорд Орвилл воззвал к мистеру Ловелу, который, поразмыслив минут десять, с важным видом выдвинул предложение посчитать победителем того, кто вытащит длинную соломинку!
Я едва не рассмеялась, услышав эту бессмыслицу, но, к моему большому удивлению, заметила, что никто другой не изменился в лице. Когда мы вернулись домой, миссис Селвин пояснила, что тащить соломинку на спор очень модно. Боже правый! Мой дорогой сэр, кажется, будто деньги вовсе не ценны и ничего не значат, раз те, кто ими обладают, так бездарно их проматывают!
Теперь оставалось высказаться только лорду Орвиллу. Все присутствовавшие обратили взоры на него, и, судя по всеобщему вниманию, на него возлагались большие надежды. Как же они удивились, выслушав его идею! Он предложил отдать деньги тому, кто, по мнению судей, выберет наиболее достойного человека, чтобы разделить с ним выигрыш!
Все молча уставились на лорда Орвилла. Наверняка каждый хотя бы на мгновение устыдился, что предложил или одобрил бессмысленное и легкомысленное расточительство. Я же была так поражена и тронута таким благородным упреком этим сумасбродам, что глаза мои наполнились слезами.
Мистер Коверли первым нарушил короткую тишину и задумчивость, в которую все погрузились:
– Ей-богу, милорд, вы предложили очень странное пари!
– Верно, – согласился неисправимый лорд Мертон, – если выберут этот вариант, то я разделю выигрыш со своим слугой-швейцарцем! Во всем свете не найти такого достойного парня!
Обменявшись парой подобных острот, спорщики договорились, что выберут тему пари завтра утром.
Тут беседа пошла о чем-то другом, но я не уделила ей достаточного внимания, поэтому мне нечего рассказать о ней. Затем лорд Орвилл, снова сев рядом со мной, поинтересовался:
– Почему мисс Энвилл так задумчива?
– Мне жаль, милорд, – отвечала я, – что я была среди тех, кто заслужил ваше справедливое порицание.
– Мое порицание! Вы удивляете меня!
– В самом деле, милорд, вы пристыдили меня. Я предложила такую глупость, хотя у меня, как и у вашей светлости, была возможность проявить человеколюбие.
– Вы слишком серьезно к этому относитесь, – улыбнулся лорд Орвилл, – и я не понимаю, уж не пытаетесь ли вы сейчас упрекнуть меня.
– Вас, милорд?
– Кто больше заслуживает упрека: тот, кто подстраивается под общество или тот, кто ставит себя выше его?
– О милорд, как вы несправедливы к себе!
– Надеюсь, на самом деле наши мнения по этому вопросу одинаковы, хотя вы и снизошли к большинству, и подстроились под него. Так что это я должен извиниться, что проявил такую неуместную серьезность. Я сделал это лишь потому, что теперь особенно заинтересован в делах лорда Мертона.
Эта любезность помогла мне примириться с собой, и, воспряв духом, я вновь принялась беседовать с лордом Орвиллом. Мы разговаривали до тех пор, пока не объявили, что экипаж миссис Селвин подан, и мы с ней уехали.
Во время поездки миссис Селвин очень удивила меня. Она спросила, не позволит ли теперь мое здоровье отказаться от утренних посещений павильона, чтобы мы провели неделю в Клифтоне?
– Бедняжке миссис Бомонт, – пояснила она, – так тягостно быть передо мной в долгу, что я намерена согласиться из чистого сострадания. К тому же в ее доме всегда много людей: в основном это дураки и фаты, но есть своя прелесть в том, чтобы посмеяться над ними.
Я отвечала, что готова исполнить ее желание, потому что уже полностью поправилась. Поэтому, мой дорогой сэр, завтра мы в самом деле поедем погостить у миссис Бомонт.
Я не очень рада. Как бы мне ни льстило внимание лорда Орвилла, пренебрежение со стороны всех остальных крайне неприятно. К тому же я уверена: его исключительная обходительность вызвана сочувствием, и мне не стоит надеяться, что она продлится целую неделю.
Пока я далеко от вас, как бы мне хотелось вновь оказаться под защитой миссис Мирван! Да, миссис Селвин очень любезна и относится ко мне как к равной, но она занята сама собой и не помогает мне в обществе с изысканной деликатностью, присущей миссис Мирван. Я не виню ее, я знаю: она мой искренний друг. И все же это правда: миссис Селвин обычно так вовлечена в беседу, что у нее нет ни времени, ни желания поддержать меня, когда я молчу.
Ну что же, попытаю удачи! До сих пор я и не подозревала, что уважения и вежливости достойны лишь те, кто может похвастаться благородным происхождением и состоянием.