Я только что получила очень трогательное письмо от мистера Макартни. Перешлю его вам, сэр, вместе со своим, чтобы вы смогли его прочесть. Теперь у меня еще больше причин радоваться тому, что я помогла ему.
Мистер Макартни – к мисс Энвилл
Сударыня!
Пораженный глубочайшей, идущей от самого сердца человечностью, с которой вы спасли несчастного незнакомца от погибели, прошу вашего дозволения с покорнейшей благодарностью выразить вам пылкую признательность и умолять о прощении за тот ужас, в который я вас поверг.
Сударыня, вы просите меня жить. Теперь я действительно обрел смысл жизни. Я не соглашусь покинуть этот мир по доброй воле, пока на меня распространяется милосердие и благорасположение, которые иначе могли бы быть дарованы другим нуждающимся и страждущим.
Доброжелательность, с которой вы интересовались моими делами, побуждает меня предположить, что вы хотели бы узнать причину отчаяния, от которого вы меня спасли, и об обстоятельствах трагедии, свидетельницей которой вы оказались. И все же, поскольку объяснение потребует, чтобы я раскрыл секреты крайне деликатного свойства, я вынужден умолять вас священно хранить их, хоть я и воздержусь от упоминания имен.
Я вырос в Шотландии, но моя мать, которая растила меня одна, была англичанкой и не имела ни одного родственника в той стране. Она посвятила мне все свое время. По ее словам, мы жили уединенно и вдали от друзей, поскольку она не переставала оплакивать моего отца, который внезапно умер вскоре после моего рождения.
В Абердине, где я завершил свое образование, я подружился с состоятельным молодым человеком и эту дружбу считал счастьем всей моей жизни. Но когда он закончил учебу, общение наше обернулось для меня величайшим горем: он, по указаниям своих родственников, стал немедленно готовиться к путешествию по Европе[117]. Так как я предполагал стать служителем церкви и должен был сам зарабатывать себе на хлеб, я не допускал и мысли о том, чтобы поехать с ним. Он с радостью оплатил бы мои расходы, но моя привязанность была так же бескорыстна, как и его, поэтому я твердо решил никогда не осквернять нашу дружбу денежными обязательствами.
Мы регулярно переписывались, поверяя друг другу все на протяжении двух лет, и тут мой друг приехал в Лион по пути домой. Оттуда он прислал мне настойчивое приглашение встретиться с ним в Париже, где он намеревался пробыть какое-то время. Я так хотел сократить время нашей разлуки, что моя добрая мать, всегда потакавшая моим желаниям, дала мне столько денег, сколько могла, и в роковой день я отправился в Париж.
Встреча моя с дорогим другом стала счастливейшим событием в моей жизни. Он представил меня всем своим знакомым. Шесть восхитительных недель, что я провел во французской столице, пролетели, словно один миг. Признаюсь, что не только общество лучшего друга было источником моего счастья. Я встретил молодую леди, дочь знатного англичанина, и полюбил ее. Полюбил любовью, в которой тысячу раз клялся, и тысячу раз искренне думал, что она будет длиться, пока я жив. Моя избранница только что покинула монастырь, в который ее отдали еще ребенком, и, хоть и англичанка по рождению, она едва разговаривает на своем родном языке. Характер и наружность этой девушки равно прекрасны, но еще больше меня восхитило то, что она была готова ради меня отказаться от огромного наследства и положения в обществе.
Когда время моего пребывания в Париже истекло, я совершенно растерялся при мысли о том, что мне придется покинуть свою возлюбленную. И все же у меня не хватало смелости открыться ее отцу, ведь он, вероятно, иначе представлял будущность своей дочери; на предложение руки и сердца от такого человека, как я, он посмотрел бы лишь с презрением… Что за невыносимая мысль! И все же я по-прежнему был вхож в дом этой девушки, где она жила под присмотром, по-видимому, одной-единственной старой служанки, которая мне благоволила.
Я буду краток: внезапное и неожиданное возвращение отца в одно роковое утро положило начало моим несчастьям, которые с тех пор так и преследуют меня. Наверняка он услышал наш разговор: он ворвался в комнату вне себя от ярости. Боже! Что за сцена за этим последовала! Какими словами он бранил нашу тайную связь! Осознание того, что я поступил дурно, вынуждало меня сносить его речи, но в конце концов, когда он в гневе назвал меня нищим подлым шотландцем, терпение мое лопнуло. Вспыхнув, я обнажил шпагу. Так же проворно, как и я, он выхватил свою (ведь он вовсе не стар и равен мне по силе и ловкости). Напрасно дочь его умоляла, напрасно умолял я, сожалея о своей несдержанности. Он продолжал упрекать меня, поносить мою страну и сыпать оскорблениями. Я не мог более сдерживаться. Мы дрались, и он пал!
В тот момент я готов был наложить на себя руки! Молодая леди лишилась чувств от ужаса, на шум стычки прибежала старая служанка, убедила меня скрыться и пообещала известить об исходе дела. В доме поднялась суматоха, и я, не помня себя от горя, согласился уйти.
Мой друг, которого я застал дома, вскоре узнал о произошедшем. Была почти полночь, когда пришла служанка. Она сообщила, что ее хозяин жив, а молодая леди пришла в чувство. Друг убеждал меня, что мне абсолютно необходимо покинуть Париж, пока оставалась хоть какая-то опасность. Служанка дала слово сообщать ему все, что произойдет, а он – передавать мне эти новости. Вот так с помощью моего дорогого друга я покинул Париж и вскоре вернулся в Шотландию. Я бы с радостью остановился в пути, чтобы быть ближе к тому месту, на котором были сосредоточены все мои мысли, но у меня было так мало денег, что я не мог себе этого позволить.
Вскоре мать заметила мои страдания: она не успокоилась, пока я все ей не рассказал. Волнение, с которым она выслушала мою историю, удивило меня. Имена людей, замешанных в ней, казалось, ужаснули ее, а когда я сказал «мы дрались, и он пал», она вскричала:
– Сын мой! В таком случае вы убили своего отца!
И она рухнула без чувств к моим ногам. Пояснения, сударыня, были бы для вас излишни, а для меня – мучительны. Ради нас обоих я буду краток. Очнувшись, моя мать раскрыла мне все подробности своей жизни, которые, как она надеялась, никто никогда не узнает. Увы! Вовсе не смерть разлучила ее с моим отцом! Лишь понятия чести связывали их, и он сам оставил ее! Решение поселиться в Шотландии не было выбором матушки – туда ее изгнали справедливо разгневанные родственники. Простите, сударыня, но я не в силах изъясняться более прямо!
Это горе было столь велико, что мой разум совершенно покинул меня; более недели я пролежал в бреду. Еще тяжелее пришлось моей бедной матери: она так жестоко страдала, так горько упрекала себя, что ради сохранения своей старой тайны подвергла меня опасности! Придя в себя, я чуть было снова не обезумел в ожидании новостей из Парижа. Возможно, письма с континента так сильно задержались из-за непопутных ветров, но я едва сдерживался, чтобы не бросить все и не поехать во Францию самому, чего бы мне это ни стоило! В конце концов пришло несколько писем сразу. Самого невыносимого, самого мучительного я избежал: я не стал отцеубийцей, он был жив. Мой друг писал, что, как только раны заживут, отец собирается отправиться в Англию, где моя несчастная сестра будет жить со своей тетей.
С этими новостями я испытал некоторое облегчение и немедленно задумал отправиться в Лондон, рассказать им всю свою ужасную историю и убедить моего разгневанного родителя, что ему больше нечего беспокоиться из-за неудачного выбора своей дочери. Матушка согласилась и написала письмо как свидетельство правдивости моих слов. Как только я, хоть и с трудом, смог себе это позволить, я отправился в Лондон на перекладных, стараясь тратить как можно меньше. Я подыскал себе темное жилище – мне не нужно говорить вам, сударыня, где – и столовался с хозяевами дома.
Здесь я чах неделю за неделей в тщетной надежде на прибытие… моей семьи. Вскоре я понял, что в ослеплении поступил неосмотрительно, так поспешно покинув Шотландию. Отцу снова стало хуже. Я в тревоге ждал его уже целых шесть недель, когда мой друг написал мне, что поездка все еще откладывается.
К тому времени мои средства почти совсем истощились, и я был вынужден скрепя сердце попросить помощи у матери, чтобы вернуться в Шотландию. Ах, сударыня! Ответ был написан не ее рукой, а рукой ее давней компаньонки. В письме говорилось, что матушка внезапно заболела горячкой и… скончалась!
Я видел вашу невероятную способность сочувствовать, которую вы столь благородно продемонстрировали, и это подсказывает мне, что нет нужды описывать все муки человека, перенесшего столько горестей.
В письмо было вложено и другое – к близкому родственнику, которое моя умирающая мать написала с большим трудом. В этом втором письме с глубочайшей материнской нежностью она описывала мое жалкое положение и умоляла его посодействовать мне в поиске какого-нибудь занятия. Но я был настолько сокрушен, что прошло две недели, прежде чем мне хватило смелости и силы духа, чтобы попытаться отнести его адресату. Нужда побудила меня решиться на этот шаг. Чтобы пойти к этому родственнику в пристойном виде, я заставил себя облачиться в траур. Тогда, наконец, я отправился по указанному адресу.
Мне сообщили, что человека этого не было в городе.
Я был в отчаянии. Гордость моя, непоколебимая прежде перед всеми невзгодами, пошатнулась. Я решил просить о поддержке своего друга, чью помощь я тысячу раз отвергал. Однако, сударыня, это невероятно трудно – отказаться от своих главных принципов (или предубеждений – назовите их, как хотите)! Поэтому я медлил еще неделю, прежде чем решился отправить письмо, в котором содержался смертный приговор моей независимости.
В конце концов, когда у меня остался последний шиллинг, когда хозяева дома стали обращаться со мной надменно и пренебрежительно, когда я едва не умирал от голода, я запечатал роковое послание и с тяжелым сердцем спустился, чтобы отнести его на почту. Но мистер Брэнгтон и его сын не позволили мне спокойно пройти через магазин. Они оскорбляли и унижали меня, они угрожали мне тюрьмой, если я немедленно не заплачу. Уязвленный до глубины души, я попросил у них подождать всего один день и вырвался от них в состоянии такого отчаянии, которое не в силах описать!
Я посчитал, что письмо теперь будет получено слишком поздно и потому не спасет меня от бесчестья. Я разорвал его на тысячу кусочков и едва смог удержаться от того, чтобы немедленно и бесславно не наложить на себя руки.
Пребывая в замешательстве и отчаянии, я задумал ужасное: я решил стать разбойником. Я вернулся на квартиру и собрал всю одежду, с какой мог расстаться. Немедленно продав ее, я приобрел пистолеты, порох и пули. Надеюсь, вы поверите мне, если я священно поклянусь, что моим единственным намерением было лишь пугать путешественников, на которых я напал бы с этим опасным оружием. Зарядить я его планировал лишь с целью (признаю, с жуткой целью!) защититься от постыдной смерти, если меня поймают. Я хотел лишь добыть достаточно денег, чтобы заплатить мистеру Брэнгтону и уехать в Шотландию. Из газет я собирался узнать имена своих жертв и впоследствии тайно возместить им все украденное.
Однако, сударыня, любое злодейство было мне в новинку. Смятение мое было столь велико, что я едва мог идти, хотя Брэнгтоны этого и не заметили, когда я прошел через магазин.
Здесь я остановлюсь. Что было дальше, вы знаете лучше меня. Время никогда не изгладит из моей памяти тот момент, когда я готовился к самоубийству или к тому, чтобы стать разбойником, а вы вбежали в комнату и остановили меня! О, это был поистине ужасный момент! Сама Рука Провидения, казалось, вмешалась, встала между мной и бесконечностью. Я принял вас за ангела! Я думал, что вы спустились с Небес! Я никогда прежде не видел создания столь неземного! Удивительно ли, что в моем смятенном состоянии вы показались мне слишком прекрасной для смертной девушки?
А теперь, сударыня, справившись с трудной задачей, написав это письмо, я должен приступить к еще одной. Преисполненный благодарности, я обещаю вам, что ваши доброта и щедрость не пропали зря. Вы открыли мне глаза: я был ведом ложной гордостью. Гордостью, из-за которой я отказывался от помощи друга и из-за которой был вынужден умолять о ней у вас – у незнакомки! – чуть было не повергнув вас в такое же отчаяние! И все же – о! – через какую внутреннюю борьбу мне пришлось пройти в душе, прежде чем я смог убедить себя воспользоваться вашим великодушным даром!
Я отдал мистеру Брэнгтону кольцо, подарок моей горячо оплакиваемой матушки, и тем самым в настоящее время удовлетворил притязания мистера Брэнгтона. С помощью денег, которые вы из сострадания дали мне, я надеюсь прожить до тех пор, пока не придет ответ от моего друга, которому я все-таки написал, или пока родственник моей матери не вернется в город.
Говорить, сударыня, о возвращении долга было бы напрасно. Я никогда не смогу это сделать! Услуга, которую вы мне оказали, столь велика, что я не в силах отплатить за нее. Вы вернули меня в чувство, вы научили меня смирять страсти, которые лишили меня разума! Вы показали мне, что, раз я не могу избежать горя, я должен сносить его, как мужчина! Ваше вмешательство в мою судьбу при столь чудесных обстоятельствах оказалось для меня не иначе как величайшим благом! И все же позвольте мне вас заверить, что денежную часть моего долга я верну, как только смогу.
Остаюсь, сударыня, с глубочайшим уважением и сердечной благодарностью ваш покорный и преданный смиренный слуга,