Я только что получила, мой дражайший сэр, ваш подарок и доброе письмо. Ни одной сироте не доводилось испытывать меньше сожалений, чем вашей благодарной Эвелине! Потерявшая мать, лишенная отца (о, хуже, чем лишенная!), с детства оставшаяся без главного благословения всей жизни – родительской опеки, она никогда не имела повода жалеть о своей утрате, никогда не испытывала недостатка в нежности, заботе или снисходительности. Разлученная с родителями, Эвелина горевала лишь за них самих. С глубокой признательностью я принимаю знак вашего одобрения и постараюсь распорядиться этим даром наилучшим образом, чтобы оправдать ваше доверие ко мне.
Ваши сомнения относительно мистера Макартни немного смутили меня. В самом деле, сэр, он не выглядит, как тот, кто сам виноват в собственных бедах. Но, надеюсь, до отъезда из города я лучше узнаю о его обстоятельствах и, убедившись в том, что он достойный человек, смогу с большей уверенностью отрекомендовать его вам.
Я и сама очень хотела бы избежать всякого общения с сэром Клементом Уиллоби, если только это будет зависеть от меня. Однако, право, я не знаю, как раз и навсегда запретить ему видеться со мной.
Мисс Мирван в своем последнем письме сообщает, что он нынче в Говард-Гроув, где по-прежнему пользуется крайним расположением капитана и является душой компании. С последнего моего письма дни проходили размеренно и спокойно: мадам Дюваль была вынуждена оставаться дома из-за сильной простуды, а Брэнгтоны – из-за плохой погоды. Правда, два-три раза с визитом заходил этот нелепый молодой человек, мистер Смит, и вел себя еще более странно, чем прежде. Он очень мало говорит, едва замечает мадам Дюваль, а на меня смотрит с неизменной широкой ухмылкой. Иногда он подходит, как будто бы желая сказать что-то важное, а затем, резко останавливаясь, грубо смеется мне прямо в лицо.
О, как я буду счастлива, когда за мной приедет достойная миссис Клинтон!
Вчера утром зашел мистер Смит. Он сообщил, что хэмпстедский бал состоится в тот же вечер, протянул один билет мадам Дюваль, а другой вручил мне. Я поблагодарила его за любезность, но выразила удивление, что он так быстро забыл о моем отказе.
– Боже, сударыня! – вскричал он. – Да я и не думал, что это было всерьез! Ну-ну, не злитесь, ваша бабушка будет вас сопровождать, так что у вас нет причин отпираться. Она-то уж присмотрит за тем, чтобы я с вами не сбежал! К тому же, сударыня, я приобрел билеты специально для вас.
– Если вы, сэр, – отвечала я, – были намерены пригласить меня на бал и не оставить мне права принять приглашение или отклонить, я испытываю меньшую благодарность, нежели хотела бы.
– Дорогая сударыня! – восхитился он. – Вы так умны! К вам и не подойдешь! В самом деле, вы чудовищно умны, сударыня! Но пойдемте, ваша бабушка вас уговорит, и тогда-то вы не будете так жестоки!
Мадам Дюваль с готовностью вмешалась. Она потребовала, чтобы я больше не отнекивалась, сказала, что поедет на бал сама, и настояла, чтобы я ее сопровождала. Сопротивление оказалось напрасным: я лишь разгневала ее. Мистер Смит, с торжествующим видом отдав оба билета мадам Дюваль, сказал, что зайдет за нами вечером, и ушел.
Я очень огорчилась, что таким образом оказалась хоть чем-то обязана столь наглому молодому человеку. Но я решила ни за что не танцевать с ним, даже если это его оскорбит.
Вечером, когда мистер Смит вернулся, было очевидно, что он хочет очаровать и поразить меня своим внешним видом. Он был разодет в пух и прах, но совершенно безвкусно. Его напыщенные манеры и нарочитые попытки казаться благородным джентльменом вопреки полученному воспитанию вкупе с тем, как он постоянно осматривал непривычный для себя костюм, полностью разрушили его намерения и сделали все усилия напрасными.
Во время чая вошли мисс Брэнгтон и ее брат. Мне было жаль видеть, как она поразилась и расстроилась, увидев мистера Смита. Я хотела загодя спросить у нее совета, как лучше с ним себя вести, но так и не смогла: ее резкость и нелюбезность всякий раз отпугивали меня. Она несколько раз взглянула то на мистера Смита, то на меня, и с явным неудовольствием уселась в оконной нише, едва отвечая на вопросы мадам Дюваль. Когда же я с ней заговорила, она и вовсе отвернулась.
Мистер Смит, истолковав это поведение как подтверждение того, что его считали важной персоной, возликовал и лениво развалился на стуле, стараясь скорее выразить свое удовлетворение, нежели скрыть его.
– Боже правый! – вскричал молодой Брэнгтон. – Да вы весь сияете, как новехонький пятипенсовик! Куда это вы собрались?
– На хэмпстэдский бал, – отвечал мистер Смит.
– На бал! Это что же, тетушка тоже едет на бал? Ха-ха-ха!
– Да, конечно, – вскричала мадам Дюваль, – с чего бы мне не поехать?
– И что же, тетушка, может быть, вы еще и танцевать будете?
– Может быть, и буду! Но, сэр, думается мне, не ваше это дело – буду я танцевать или нет.
– Боже! Я бы тоже съездил! Я бы все отдал, лишь бы глянуть, как тетушка пляшет. Но загвоздка в том, что вряд ли она найдет себе кавалера!
– В жизни не видывала такого грубого мальчишки! – гневно воскликнула мадам Дюваль. – Вот возьму и расскажу твоему отцу, что ты тут наболтал, уж я такой дерзости не потерплю!
– Тетушка, с чего это вы так злитесь? Я и слова не сказал, а вы уже на взводе! Вы такая же злюка, как Бидди или Полл – вечно бранитесь!
– Говори за себя, Том, – вмешалась мисс Полли, – нечего меня почем зря приплетать.
– Ну вот, и эта взвилась! Женщины только и знают, что цапаться, мне кажется, их хлебом не корми, только дай устроить перебранку.
– Фи, Том! – вскричал мистер Смит. – Вечно вы забываете о манерах при леди. Посмотрите на меня, уж я-то такого себе при дамах не позволяю.
– Боже, да вы же тот еще франт! А мне все равно. Так что, если хотите, будьте любезны и потанцуйте с тетушкой сами!
И, громко рассмеявшись, он заявил, что было бы очень весело на них поглазеть.
– Весело или не очень, но вам того не видать! Придержите свои грубые шуточки, мне они не по вкусу! А что до моих танцев с мистером Смитом – тоже мне чудеса! Да каждый день и не на такое насмотришься!
– Сударыня, – сказал мистер Смит в изумлении, – я думал, что вы собираетесь играть в карты, и намеревался танцевать с молодой леди.
Я с радостью воспользовалась возможностью заявить, что не собиралась танцевать вовсе.
– Не собиралась танцевать! – повторила мисс Брэнгтон. – Ну конечно, для того-то люди и ездят на балы!
– А я бы хотел, чтобы она и впрямь не танцевала, – сказал брат, – тогда мистеру Смиту не с кем будет плясать, кроме как с тетушкой. Боже, как же он взбесится!
– Я уверен, – парировал мистер Смит, – что сумею переубедить молодую леди, когда введу ее в бальную залу.
– В самом деле, сэр! – вскричала я, крайне задетая его дерзостью. – Вы ошибаетесь, поэтому я хотела бы вывести вас из заблуждения: уверяю вас, что мое решение не изменится.
– Не сочтите за наглость, мисс, – с насмешкой вскричала мисс Брэнгтон, – зачем же вы тогда едете?
– Лишь потому, что я подчиняюсь требованию мадам Дюваль.
– Мисс, – воскликнул молодой Брэнгтон, – Бид только и мечтает быть на вашем месте, она-то давно положила глаз на мистера Смита!
– Томас! – возмутилась его сестра, вскакивая с места. – Я сейчас надеру тебе уши! Да как ты смеешь такое говорить про меня?
– Черт подери, Том, это нехорошо! – сказал мистер Смит, жеманно улыбаясь. – Это дурно – разбалтывать секреты леди. Но не переживайте, мисс Бидди, я ему не поверю.
– Бид бы все отдала, лишь бы поехать, – не сдавался брат, – вот только мистеру Смиту, как и всем остальным, куда больше нравится мисс!
Пока его сестра злобно осаживала молодого Брэнгтона, мистер Смит тихо сказал мне:
– Сударыня, как вы можете быть настолько более красивой по сравнению с вашими кузинами и при этом настолько жестокой? Да на них никто и не смотрит, когда вы рядом!
– Мисс, – вмешался молодой Брэнгтон, – что бы он вам ни плел, вы ему не верьте, замыслы у него недобрые! Клянусь, он никогда на вас не женится. Он мне сотню раз повторял, что ни в жисть не пойдет под венец. А если бы он надумал, то Бид уже давно бы его прибрала к рукам и глазом не моргнула!
– Ну-ну, Том, не рассказывайте чужих секретов, иначе девицы будут меня бояться. Но, уверяю вас, – сказал ему мистер Смит шепотом, – если бы я и женился, то только на вашей кузине.
«Если бы!» Вы когда-нибудь слышали, мой дорогой сэр, такую непозволительную дерзость? Я посмотрела на мистера Смита с презрением, которое и не думала скрывать, и отошла в другой конец комнаты.
Он послал за наемным экипажем. Когда я попрощалась с мисс Брэнгтон, она гневно отвернулась от меня, ничего не ответив. Наверное, она считает, что я скорее искала, нежели пыталась избежать внимания и любезностей этого самоуверенного молодого человека.
Бал давали в длинной комнате в Хэмпстэде.
Комната – наиболее подходящее слово. Трудно было бы описать ее иначе, ведь она не была ни украшена, ни элегантна, в общем, ничем не выделялась, кроме своих размеров.
В начале вечера я была избавлена от назойливости мистера Смита, ведь мадам Дюваль заявила, что сама намеревается танцевать с ним первые два танца. Мистер Смит явно огорчился, но она не обратила на это внимания, и ему больше ничего не оставалось.
Однако я огорчилась, услышав, что она собирается танцевать менуэт[114]. Я очень удивилась, потому что и представить себе не могла, что она согласится, или тем более сама предложит выставить себя напоказ подобным образом. Ей пришлось самой сообщить о своих намерениях, так как мистер Смит не захотел разговаривать с распорядителем бала[115].
Как же я радовалась во время менуэта, что вокруг меня не было никого из знакомых! Мадам Дюваль двигалась так странно; ее возраст, пышное платье, обилие румян привлекло к ней взгляды и, боюсь, вызвало насмешки всех присутствовавших. С кем она танцевала, я не знаю, но мистер Смит столь дурно воспитан, что без стеснения подтрунивал над ней и всячески высмеивал. Но я не желала ни смотреть на этого странного молодого человека, ни слушать, и прервала его, когда он начал было жаловаться, что вынужден танцевать с мадам Дюваль. Я сурово отвечала, что было бы более прилично адресовать свои сетования кому угодно из присутствующих, но только не мне.
Когда менуэт закончился, мадам Дюваль вернулась к нам и смутила меня вопросом о том, понравилось ли мне, как она танцевала. Я отвечала настолько вежливо, насколько могла, но моя холодность явно ее огорчила. Тогда она попросила мистера Смита занять хорошее место в контрдансе[116], и они ушли. До этого он имел наглость шепнуть мне:
– Сударыня, я умру со стыда, если кто-нибудь из моих знакомых увидит меня в танце со старой леди!
Какое-то время я радовалась, что освободилась от этого назойливого человека, но едва я вздохнула с облегчением, как ко мне обратился другой, который испросил чести сплясать со мной.
Я отвечала, что не собираюсь танцевать, но он принялся надоедать мне и нагло требовать, чтобы я сменила гнев на милость. Мне пришлось напустить на себя крайне высокомерный вид, чтобы убедить его в серьезности моего отказа.
Позже ко мне в той же манере обращались и многие другие молодые люди. Их внешность и речи были и грубы, и вульгарны. Вскоре я обнаружила, что находиться там одной в равной степени и неприятно, и неприлично. Без сопровождения я скорее привлекала к себе внимание и непрошеные приглашения. Я так хотела этого избежать, что старалась выглядеть очень гордой и суровой – увидь вы меня в тот момент, вы бы наверняка посмеялись над вашей Эвелиной!
Я не знала, радоваться или огорчаться, когда мадам Дюваль и мистер Смит вернулись. Последний продолжал мучить меня назойливыми уговорами, а мадам Дюваль сказала, что пойдет играть в карты. Усевшись за карточный стол, она пожелала, чтобы мы пошли танцевать.
Не буду утомлять вас пересказом воспоследовавших споров. Мистер Смит требовал, чтобы я составила ему пару, до тех пор, пока я не утомилась. Мне пришлось бы согласиться, не приди мне на ум случай с мистером Ловелом. Тогда я сообщила своему преследователю, что никак не могу с ним танцевать, даже если бы хотела, потому что в его отсутствие отказала многим другим кавалерам.
Мистер Смит не только крайне огорчился, но и позволил себе вольность открыто и гневно упрекать меня: мне, мол, следовало отвечать, что я уже приглашена.
Я слушала его с таким равнодушием, что вскоре ему пришлось сменить тему. У меня не было сил с ним разговаривать: все мои мысли были заняты воспоминаниями о последних двух балах, которые я посетила. Компания, беседа, общество! О, сколь велика разница!
Однако вскоре мистер Смит повел себя настолько омерзительно, что мне пришлось высказаться: он выразил свое так называемое восхищение мной так дерзко и фамильярно, что мне ничего не оставалось, кроме как столь же явно выразить свое неудовольствие.
Но каково было мое удивление, когда я обнаружила, что он имел наглость (ибо как еще я могу это назвать?) думать, будто бы я злюсь потому, что сомневаюсь в честности его намерений!
– Моя дорогая сударыня, – сказал он, – имейте чуточку терпения! У меня нет дурных помыслов, даю слово. Но в самом деле, невозможно же решиться на такой поступок, как брак, в один момент. Утрата свободы… Насмешки всех знакомых… Я уверяю вас, сударыня, вы – первая дама, которая заставила меня задуматься об этом! Ведь в конце концов, дорогая моя сударыня, женитьба – это дьявольское изобретение!
– Ваше мнение, сэр, – отвечала я, – как о замужней, так и о холостой жизни, для меня совершенно ничего не значит. Прошу, не утруждайтесь рассуждениями об их достоинствах и недостатках.
– Ну вы даете, сударыня! Что вы не в духе, так я тому не удивлен, ведь свадьба, ясное дело, для леди святая святых! Но для нас-то, для джентльменов, все совсем иначе! Вы только поставьте себя на мое место. Предположим, у вас есть куча знакомых среди джентльменов, как у меня, и вы всегда вели себя среди них… всегда казались немного… немного мудрее остальных. И как тут всех разочаровать и вдруг взять да и жениться?
Я не знала, что сказать. Его тщеславие и заносчивость поразили меня и лишили дара речи.
– Ей-богу, сударыня, – добавил он, – не только мисс Бидди (хоть мне и не следовало вообще упоминать ее, да вот только ее братец проболтался, а сам-то я щепетилен в вопросах дамских секретов)… Так вот, не только мисс Бидди, но и многих других дам прочили мне в жены. Но я никогда и не думал о них – то есть не думал всерьез, – так что вы можете собой гордиться.
Тут он попытался завладеть моей рукой.
– Вряд ли у кого-то кроме вас получилось бы захомутать меня!
– Сэр, – вскричала я, отстраняясь с самым высокомерным видом, – вы заблуждаетесь, если думаете, что заставили меня гордиться собой больше, чем до этой беседы. Напротив, я нахожу этот разговор унизительным и невыносимым!
Тогда я заняла место за стулом мадам Дюваль. Узнав, что я отказала нескольким кавалерам, она посетовала на мое незнание света, но больше не настаивала, чтобы я танцевала.
Невероятное тщеславие этого человека требует от меня проявления такой силы духа, какой я в себе и не подозревала. Но я не могу допустить, чтобы он думал, будто бы я у его ног.
Вечер закончился очень спокойно. Мистер Смит больше не предпринимал попыток заговорить за мной, за исключением момента, когда мы покинули бальную залу. Мадам Дюваль садилась в экипаж, и он недовольно процедил:
– В следующий раз, когда буду доставать билеты на бал для молодой леди, заключу сделку заблаговременно, чтобы мне не отказали и не заставили плясать со своей бабкой!
Мы благополучно доехали домой; так и закончился этот давно запланированный и крайне неприятный бал.