Эвелина –  к преподобному мистеру Вилларсу, Холборн, 9 июня

Вчера утром нас пригласили отобедать и провести день у Брэнгтонов, и месье Дюбуа, которого тоже позвали, пришел, чтобы проводить нас на Сноу-Хилл.

Молодой Брэнгтон встретил нас у дверей и прежде всего оповестил:

– Представьте себе, а сестры-то еще не готовы!

Увлекая нас внутрь, он добавил:

– Пойдемте, мисс, вы должны скорей подняться и застукать их, они наверняка крутятся перед зеркалом.

Он взял бы меня за руку, но я отклонила эту любезность и предпочла пойти следом за мадам Дюваль.

Тут появился мистер Брэнгтон и сам провел нас в дом. Как и в прошлый раз, мы поднялись на третий этаж; как только отец открыл дверь, дочери громко завизжали. Мы все остановились, а мисс Брэнгтон раздраженно крикнула:

– Боже, отец, зачем вы их сюда привели? Полли и я еще вовсе не одеты.

– Тем хуже для вас, –  отвечал он. –  Здесь ваша тетя, кузина и месье Дюбуа, и они все ждут, а проводить-то их больше и некуда.

– Кто ж знал, что они заявятся так рано! –  отвечала она. –  Я-то была уверена, что мисс привыкла наносить визиты в строго отведенные часы, как оно принято у знати[84].

– Я буду готова не раньше, чем через полчаса, –  добавила мисс Полли. –  Они не могут подождать в магазине, пока мы оденемся?

Мистер Брэнгтон очень рассердился и сурово выбранил дочерей, но все же нам пришлось спуститься. В магазине нам предложили стулья. Молодой Брэнгтон был очень рад, что его сестер «застукали», и счел нужным развлечь меня долгим рассказом о том, какие они несносные девицы и как часто он с ними ругается.

В конце концов эти леди закончили прихорашиваться и сошли к нам, но прежде чем мы успели перемолвиться хотя бы словом, они принялись препираться с мистером Брэнгтоном, и эта неприятная перебранка затянулась надолго. В ответ на заслуженный выговор своего отца дочери только и знали, что дерзили и грубили, в то время как их брат покатывался со смеху.

Заметив это, сестры так оскорбились, что вместо того, чтобы принести свои извинения мадам Дюваль, принялись ругаться с молодым человеком.

– Над чем это ты смеешься, Том? С чего это ты вечно веселишься, когда папа нас бранит!

– А с чего это вы вечно так копаетесь? Вы постоянно всех задерживаете, крутясь перед зеркалом!

– Боже, сэр, а вам-то что до того! Лучше бы ты занимался своими делами, а не совал свой длинный нос в наши. Да и вообще, что такой мальчишка, как ты, понимает?

– Мальчишка, скажете еще! Не такой уж и мальчишка! Вот останетесь старыми девами, еще позавидуете моей молодости!

Такими разговорами нас развлекали вплоть до обеда. Мы снова поднялись на третий этаж.

По пути мисс Полли сказала мне, что ее сестра попросила мистера Смита временно уступить свою комнату для обеда, но он отказался.

– Это потому что однажды, так уж вышло, там немножко напачкали… И все же мы там выпьем чаю, и, может быть, вы повидаете и самого мистера Смита. Он прям как будто из благородных, и одевается так же шикарно, а еще ездит на балы, и танцует, и все такое прочее –  у него бездна вкуса! А еще, мисс, он держит мальчишку-лакея.

Обед был дурно сервирован, дурно приготовлен и дурно подан. Служанка постоянно что-то забывала и бегала вниз, и Брэнгтоны то и дело вынуждены были сами вставать из-за стола, чтобы взять тарелки, ножи, вилки, хлеб или пиво. Не претендуй они на изысканность, все это не имело бы никакого значения, но они явно старались показать себя с лучшей стороны и даже мнили, будто им это удалось. Однако самой неприятной частью обеда оказались споры о том, кому сидеть, а кому быть на побегушках на сей раз.

По окончании трапезы мадам Дюваль, всегда готовая пообсуждать свои путешествия, вступила в спор с мистером Брэнгтоном о французской нации. К разговору присоединился и месье Дюбуа, изъяснявшийся на ломаном английском. Тогда мисс Полли обратилась ко мне:

– Мисс, разве не скучно сидеть тут, наверху? Может, спустимся в магазин и поглядим в окно на прохожих?

– Боже, Полл, –  вмешался ее брат, –  тебе только глазеть на улицу да рот разевать. Нечего выставлять себя напоказ, ты страшна как пугало –  аж лошади шарахаются!

– Страшна, как бы не так! Ты на себя посмотри! Слушай, Том, не вздумай задаваться, а то я расскажу мисс о… Сам знаешь о чем!

– Да пожалуйста, на здоровье! Можешь рассказывать что угодно, мне все равно.

– Мне не интересны чужие секреты, –  запротестовала я.

– А я обязательно расскажу, потому что Том такой злюка! Так вот, вчера вечером, мисс…

– Полл, –  вскричал ее брат, –  если разболтаешь про вчера, то мисс узнает, что ты встречалась с молодым Брауном сама знаешь когда! Так что мы будем квиты!

Мисс Полли покраснела и снова предложила пойти вниз, пока комната мистера Смита не будет готова.

– Так мы и сделаем, –  сказала мисс Брэнгтон. –  Уверяю вас, кузина, мимо нашего магазина иногда проходят самые что ни на есть благородные люди. Полл и я всегда там сидим, как приведем себя в порядок.

– Да уж, мисс, –  вскричал брат, –  они целыми днями ничего больше не делают, ежели отец их не ругает. Торчат тут растрепанные в грязной одежде, а самая потеха начинается, когда я к ним посылаю молодого Брауна –  вы бы слышали, какой поднимается кавардак! Они и прячутся, и убегают, и верещат, и пищат, как безумные! Тогда-то я запускаю в комнату двух кошек, даю им хорошего пинка –  и они тоже давай визжать и орать, шум и гам стоят на весь дом! Ей-богу, мисс, вы и не представляете, как это весело!

Тут разгорелась очередная перепалка, после чего все-таки было решено пойти в магазин.

По пути вниз мисс Брэнгтон громко спросила:

– Ну когда же будет готова комната мистера Смита?

– И впрямь, когда же? –  подхватила Полли. –  На сей раз уж будем там поаккуратнее.

Намек этот остался незамеченным, и мы спокойно спустились вниз.

В магазине я заметила молодого человека в глубоком трауре. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди и потупив взор. Незнакомец, судя по всему, пребывал в глубокой и меланхолической задумчивости. При виде нас он вздрогнул и, коротко поклонившись, тут же ушел. Так как никто его мне не представил и не обратил на него внимания, я не могла не поинтересоваться, кто это.

– Господи, –  отвечала мисс Брэнгтон, –  да это всего лишь нищий поэт-шотландец!

– Я лично думаю, что он голодает, ведь жить ему не на что, –  добавила мисс Полли.

– Не на что жить! –  вскричал брат. –  Он же поэт, значит, может жить своей ученостью!

– Вот и пущай! –  подхватила мисс Брэнгтон. –  Он хоть и беден, но гордец тот еще.

– Похоже на то, –  отвечал брат. –  Но как бы там ни было, без еды и питья он точно не протянет. Шотландцы-то выпить и закусить горазды, за этим сюда и едут!

– Неужто папа окажется таким дураком, что позволит ему здесь остаться? Ведь за комнату-то наверняка не расплатится! –  недоумевала мисс Брэнгтон.

– Отец бы его тогда быстро выставил, найди он другого жильца. Ты же знаешь, объявление вывесили уже две недели как. Мисс, если кому-то нужна комната внаем, вы уж посоветуйте нашу: отличное жилье, хоть и на четвертом этаже!

Я ответила, что у меня нет знакомых в Лондоне, и потому я едва ли могу чем-то помочь. Но этот бедный молодой человек пробудил во мне сострадание и любопытство. Я попросила Брэнгтонов рассказать, что еще о нем известно.

По их словам, они знали своего постояльца всего три месяца. Заселившись, он собирался столоваться у Брэнгтонов, но позже сказал, что будет питаться отдельно. Они полагали, что тот и кусочка мяса не съел с тех пор, как перестал обедать с хозяевами. Он будто бы всегда подавлен, а в последний месяц стал мрачнее прежнего и внезапно оделся в траур. По кому –  они не знали и решили, что это только удобства ради, ведь никто никогда не приходил к нему и не справлялся о нем с тех пор, как он здесь остановился. Брэнгтоны были уверены, что молодой человек крайне беден, ведь последние три недели за жилье он не платил. Его считали поэтом или вовсе полоумным: случалось, в его комнате находили обрывки бумаги со стихами.

Затем Брэнгтоны принесли несколько разрозненных и незаконченных стихотворений самого меланхолического толка, написанных на клочках бумаги. Среди них был фрагмент оды, которую, по моей просьбе, они позволили мне переписать. Так как вы, возможно, пожелаете его прочесть, я включу его в свое послание.

Эти горькие строки говорят о том, что человек, написавший их, глубоко несчастен. Признаюсь, они тронули меня. Наверняка этого юношу постигло большое горе, но я и представить не могу, что побуждает его жить у этой бесчувственной семьи, где его незаслуженно презирают за бедность и по невежеству ненавидят за шотландское происхождение. Наверняка у него есть какие-то непреодолимые причины все это сносить. Какими бы они ни были, я искренне сочувствую ему и хотела бы хоть чем-то облегчить его страдания.

Во время нашей беседы прибежал мальчишка-лакей мистера Смита и доложил мисс Брэнгтон, что его хозяин как раз собирается уходить, и она может воспользоваться комнатой, коли ей так угодно.

Сие любезнейшее приглашение совершенно удовлетворило обеих мисс Брэнгтон. А вот у меня вовсе не прибавилось желания быть представленной этому джентльмену. Поэтому, когда они встали, чтобы направиться наверх, я извинилась и сказала, что посижу с мадам Дюваль до тех пор, пока не будет готов чай.

Я вновь поднялась на третий этаж с молодым Брэнгтоном, которому непременно захотелось пойти со мной. Там мы и оставались, пока мальчишка не позвал нас к чаю. Я последовала за мадам Дюваль в столовую.

Обе мисс Брэнгтон устроились возле одного окна, а мистер Смит праздно глядел в другое. При нашем появлении все встали, и мистер Смит, вероятно, чтобы продемонстрировать, кто тут хозяин, непременно возжелал проводить меня к парадному стулу в дальнем конце комнаты, вовсе не замечая мадам Дюваль, пока я не предложила это место ей.

Предоставив всем остальным развлекаться самостоятельно, мистер Смит ни с того ни с сего заговорил со мной. Его напыщенная манера изъясняться была для меня столь же нова, сколь и неприятна. Да, никто никогда не отвешивал мне бо́льших комплиментов, не произносил более пышных речей, нежели сэр Клемент Уиллоби. И все же его язык, хоть и слишком цветистый, всегда был языком джентльмена. Его обращение и манеры настолько изысканнее тех, что присущи обитателям этого дома! Было бы крайне несправедливо сравнивать сэра Клемента с мистером Смитом. Последний изо всех сил старается казаться веселым и остроумным, но его живость такого дурного толка, а ведет он себя так дерзко и нагло, что я бы предпочла компанию «самой скуки», пусть даже в виде поуповской богини[86], нежели общество этого бойкого молодого человека.

Мистер Смит принес тысячу извинений за то, что не предоставил комнату для нашего обеда: по его словам, непременно сделал бы это, если бы только увидел меня раньше. Он заверил, что, когда я приеду снова, он будет рад мне услужить.

Я отвечала ему со всей искренностью, что мне совершенно все равно, в какой части дома находиться.

– Сударыня, правда в том, что мисс Бидди и мисс Полли очень неряшливы. В противном случае я всегда был бы рад принимать их у себя, ведь ничто так не радует мою душу, как возможность услужить дамам, –  такова уж моя натура, сударыня! Но в последний раз после их ухода все здесь было так заляпано жиром и грязью, что, ей-богу, для человека, который хочет жить по-благородному, это оказалось суровым испытанием. Но вы, сударыня, –  дело другое! Даже если бы вы тут все замызгали, меня бы это не огорчило –  лишь бы угодить вам. Поверьте, сударыня, я счастлив, что обитаю в покоях, где можно достойно принять такую гостью.

За этой элегантной речью последовало так много других в том же стиле, что излагать их здесь было бы излишним. Поскольку мистер Смит не позволил мне и словом перемолвиться с кем-то еще, остаток вечера прошел в неприятной компании этого надоедливого молодого человека, который постоянно оказывал мне внимание и старался выказать себя передо мной в наилучшем свете.

Прощайте, мой дорогой сэр. Боюсь, вам уже надоело читать о Брэнгтонах. И все же я должна писать либо о них, либо ни о ком другом, ведь я больше ни с кем не вижусь. Как же счастлива я буду, когда с ними распрощаюсь и снова вернусь в Берри-Хилл!