Снова, мой дорогой сэр, я пишу вам из этого большого города. Вчера поутру с искренней печалью я покинула милых моему сердцу обитателей Говард-Гроув и буду нетерпеливо считать дни, пока снова их не увижу. Леди Говард и миссис Мирван распрощались со мной очень по-доброму, но я не знала, как расстаться с Марией, чья грусть в преддверии разлуки лишь усиливала мое собственное горе. Она взяла с меня обещание посылать ей письмо с каждой почтой, и я стану писать ей так же искренне и почти с таким же доверием, какое с вашего позволения проявляю в посланиях к вам.
Капитан был со мной очень любезен, но бранился с бедной мадам Дюваль до самого нашего отъезда. Отведя меня в сторонку прямо перед тем, как мы сели в экипаж, он сказал:
– Послушайте-ка, мисс Энвилл, я бы хотел попросить вас вот о чем: черкните нам словечко о том, как поведет себя пожилая дама, когда поймет, что все это был розыгрыш, и что скажет эта сухопутная крыса месье Дюбуа, и все такое.
Я пообещала, что напишу, хотя просьба его меня огорчила: она, по моему мнению, крайне неприлична. Но он по-прежнему упрямо пытается сделать меня либо своей осведомительницей, либо соучастницей своих проделок.
Как только мы отъехали, мадам Дюваль удовлетворенно воскликнула:
– Dieu merci[80], наконец-то мы тронулись! Глаза бы мои больше не видели этой глухомани! Хорошо еще, что я выбралась живой, потому что с тех пор, как я переступила порог этого дома, на мою голову так и сыпались несчастья! И зачем я только приезжала! В придачу это скучнейшее место в мире: никаких развлечений, да вообще ничегошеньки!
На протяжении всего оставшегося пути она скорбела по месье Дюбуа и гадала о том, что же все-таки с ним приключилось.
Я спросила мадам Дюваль, в какой части Лондона мы остановимся. Она сообщила, что мистер Брэнгтон встретит нас в гостинице, а затем отвезет в наше жилье. Поэтому мы поехали на Бишопсгейт-стрит. Слуга проводил нас в комнату, где мы и встретились с мистером Брэнгтоном.
Он принял нас очень любезно, но при виде меня явно удивился:
– Я и не думал, что вы привезете с собой мисс. Но как бы то ни было, мы ей очень рады.
– Я вам расскажу, как так вышло, – сказала мадам Дюваль. – Вы знаете, что я надумала взять ее с собой в Париж: пусть повидает свет да пообтешется малость. У меня есть и другая причина, которую мы с вами еще обсудим. А этот старый священник, который вечно сует свой нос в чужие дела, – да я вам о нем говорила, – никак не отпускал ее. Но я с ним поквитаюсь: просто увезу девчонку с собой, никому ни слова не сказав.
Ее слова испугали и удивили меня. Но я очень рада, что она раскрыла свои намерения, так как теперь я буду настороже и никуда не поеду с ней из города.
Мистер Брэнгтон выразил надежду, что мы приятно провели время в деревне.
– О боже, кузен! – воскликнула мадам Дюваль. – Уж я настрадалась! Да все лошади Лондона ни за что на свете не смогли бы меня туда снова затащить! Догадайтесь-ка, как там со мной обошлись?
– Право, кузина, откуда ж мне знать?
– Тогда я расскажу вам. Так вот: меня ограбили! Точнее, гнусный негодяй ограбил бы меня, если бы смог, но я денежки все же сберегла.
– Тогда, кузина, выходит, вы немного потеряли.
– Боже, вы сами не знаете, о чем говорите! Вы несете преневероятнейшую чушь! Вся беда как раз в том, что денег у меня при себе не было!
– Как это, кузина? Я не понимаю, что стряслось, раз деньги уцелели.
– Ничего-то вы не знаете! Кровожадный разбойник напал на экипаж, а у нас нечего было ему дать, хотя вообще-то он не денег заслуживал, а виселицы! Так вот, представляете, он дико разъярился, и то-то мне досталось: он швырнул меня в канаву и притащил веревку, чтобы повесить меня! Сущий кошмар, говорю я вам!
– В самом деле, кузина, невероятная дикость! Но почему вы не обратились к судье Филдингу?
– К нему-то я и поеду, но сначала хочу повидаться с месье Дюбуа. Странная история: он мне написал, но ничего не сказал ни о том, где он, ни о том, что с ним сталось, ничегошеньки.
– Месье Дюбуа! Так он же сейчас у меня дома!
– Месье Дюбуа? У вас дома? Да быть того не может! Но вообще-то мог бы и заехать за мной с вами вместе, учитывая, сколько я ради него выстрадала! Сказать по правде, только из-за него я и попала в передрягу. Не очень-то любезно с его стороны!
– Но, кузина, расскажите мне обо всем поподробнее!
– Да от подробностей у вас волосы на голове встанут дыбом, когда дослушаете до конца. А началось все из-за месье Дюбуа. Дальше пущай сам заботится о своей шкуре, раз не приехал узнать, жива я или окочурилась! Так вот, я ради него потащилась к мировому судье, да в такую даль, прям наизнанку вывернулась, а меня избили, как собаку, и все потому, что я пыталась его спасти! А теперь, видите ли, ему и вовсе наплевать… Дура я дура, что так переживала! Но пусть в следующий раз кто-то другой бежит хлопотать за него, пусть его кидают в тюрьму хоть каждый день, я и с места ради него не сдвинусь!
Последовало объяснение, и мадам Дюваль, к ее крайнему удивлению, услышала, что месье Дюбуа вовсе не покидал Лондона во время ее отсутствия! Мистер Брэнгтон также сообщил, что месье Дюбуа едва ли когда-либо бывал в Тауэре и что ничего плохого с ним не случалось.
Мадам Дюваль тут же обо всем догадалась и пришла в неописуемый гнев. Она засыпала меня вопросами, не переводя дыхания, но, к счастью, слишком неистовствовала, чтобы заметить мое смущение, которое в противном случае выдало бы меня с головой: ведь я-то знала об обмане. Она мгновенно загорелась желанием отомстить и заявила, что завтра же утром поедет к судье Филдингу разузнать, какое наказание грозит капитану по закону.
Мы пробыли на Бишопсгейт-стрит около часа, прежде чем бедная мадам Дюваль позволила вставить хоть слово о чем-то еще. Наконец мистер Брэнгтон сказал, что вся его семья и месье Дюбуа ждут ее на Сноу-Хилл. Вызвали наемный экипаж, и мы поехали к Брэнгтонам.
Дом мистера Брэнгтона маленький и неудобный, хотя его магазин, который занимает весь первый этаж, напротив, большой, просторный и прекрасно обустроен. Кажется, я упоминала прежде, что родственник мадам Дюваль – серебряных дел мастер.
Нас провели на третий этаж, потому что, как сказал мистер Брэнгтон, столовая сдается внаем. Две его дочери, их брат, месье Дюбуа и незнакомый молодой человек пили чай. Они ждали мадам Дюваль, но, как я поняла, даже не подозревали, что ее буду сопровождать я. Девицы, судя по всему, скорее удивились, нежели обрадовались моему появлению. Видимо, им было неприятно, что я увидела, как они живут. Я бы с радостью избавила их от огорчения, если бы это было в моих силах.
Первым меня заметил месье Дюбуа.
– Ah, mon Dieu! – воскликнул он. – Voilà Mademoi-selle![81]
– Боже мой, – удивился молодой Брэнгтон, – да это ж мисс!
– Господи, это и впрямь она! – сказала мисс Полли. – Я и подумать не могла, что она приедет.
– И я тоже, – добавила мисс Брэнгтон, – иначе я бы не принимала ее в этой комнате. Мне, право же, стыдно: я-то ждала только тетю. Том, это все ты виноват! Ты же знаешь, я хотела временно занять комнату мистера Смита, да только ты разворчался и меня не пустил.
– Ей-богу, да какая разница? – отвечал ее брат. – Наверняка мисс и раньше приходилось карабкаться по лестницам! Ну скажите же, мисс?
Я заверила его, что не хочу причинять ни малейших неудобств, и заверила, что мне совершенно все равно, где находиться.
– Что ж, – сказала мисс Полли, – когда вы приедете в следующий раз, мисс, мы займем комнату мистера Смита. Она премиленькая, и меблирована хорошо, и подниматься всего на один этаж, и все такое.
– Сказать по правде, – отметила мисс Брэнгтон, – я думала, что моя кузина ни за что на свете не приедет в город летом, ведь это совсем немодно. Она небось теперь останется до сентября, пока не откроются театры.
Вот такой прием мне оказали, и вы едва ли назовете его сердечным. Мадам Дюваль, сурово выбранив месье Дюбуа за небрежение к ней, принялась рассказывать о своих злоключениях и тут же завладела вниманием всех присутствующих.
Месье Дюбуа был в ужасе и постоянно воздевал глаза и руки к небу, восклицая: «O ciel! Quel barbare![82]». Молодые леди слушали мадам Дюваль с большим интересом, но их брат и незнакомец широко ухмылялись во время всего ее рассказа. Однако она была слишком поглощена повествованием, чтобы заметить это. И все же, когда она пожаловалась, как ее связали и бросили в канаву, молодой Брэнгтон, не в силах больше сдерживаться, покатился со смеху, заявив, что никогда в жизни не слышал ничего более забавного! Его друг вторил заливистым хохотом. Молодые мисс Брэнгтон тоже последовали его примеру. Все они веселились столь бурно, что совсем заглушили бедную мадам Дюваль, и она в крайнем изумлении вынуждена была умолкнуть.
Поднялся несусветный шум. Ярость мадам Дюваль, потрясение месье Дюбуа и расспросы возмущенного мистера Брэнгтона с одной стороны, неуемное хихиканье сестер и громкий хохот молодых людей с другой – все это вылилось в такую неразбериху, галдеж и сумятицу, что если бы кто-то в эту минуту услышал их снаружи с лестницы, то подумал бы, что попал в Бедлам. Наконец отец призвал детей к порядку, и, напуганные его выговором, но с трудом сдерживая смех, они принесли мадам Дюваль свои неловкие извинения. Ничто не могло убедить ее продолжить свое повествование, пока они не заверили, что смеялись вовсе не над ней, а над капитаном. Задобренная их словами, мадам Дюваль вернулась к своей истории. Прижимая ко рту носовые платки, молодежь дослушала ее достаточно пристойно.
Все согласились, что ужасное обращение капитана дает мадам Дюваль право преследовать его по закону, а мистер Брэнгтон сказал, что она, конечно же, может потребовать любого возмещения за ущерб, раз ее жизнь была подвергнута опасности.
Мадам Дюваль с превеликой радостью заявила, что отомстит, и очень хорошо. Она поклялась, что потребует половину его состояния и никак не меньше.
– Деньги для меня не важны, Dieu merci, своих хватает, но руки так и чешутся наказать этого негодяя! Ума не приложу, с чего бы, но ей-богу, он меня ненавидит. С первой же встречи он только и делает, что пытается мне насолить.
После чая мисс Брэнгтон, улучив минутку, шепнула мне, что присутствующий здесь молодой человек – ухажер ее сестры, что фамилия его – Браун, что он галантерейщик, и поведала множество других подробностей, касающихся его обстоятельств и семьи. У нее, дескать, подобный союз вызывает только отвращение, а вот у ее младшей сестры нет ни характера, ни честолюбия. Сама же она скорее умрет старой девой, чем выйдет замуж за не пойми кого: ей подавай джентльмена и не иначе!
– Думаю, – добавила она, – Полли не особо его любит; она так торопится, потому что хочет выскочить замуж раньше меня. Что ж, пожалуйста! Я-то ни капельки не беспокоюсь, выйду ли я замуж или нет: мне совершенно все равно!
Затем и мисс Полли поведала мне свою историю. Хихикая, она заверила меня, что сестра ее, дескать, ужасно боится, что она, Полли, выйдет замуж первой.
– Потому я и убедила ее, что сделаю это, – продолжила она, – я ведь просто обожаю ее поддразнивать! Но на самом деле я не собираюсь выходить за мистера Брауна: он мне не очень-то нравится. А вам, мисс?
– Я не могу судить о его достоинствах, – отвечала я, – ведь я его совершенно не знаю.
– Но что вы думаете о нем, мисс?
– Право же, я… Я не имею понятия…
– По-вашему, разве он не красив? Некоторые считают, что он хорош собой, но, как по мне, он чудовищно уродлив. А вы как думаете, мисс?
– Я не могу судить… Но, думаю, он… он… недурен…
– Недурен! Ну-с, мисс, – обиделась мисс Полли. – И какие же у него недостатки?
– О, вовсе никаких!
– С вашей стороны было бы очень нелюбезно обнаружить в нем недостатки! Вот и Бидди говорит, что он ей не нравится, но это она мне назло! Знайте, мисс, ее ужасно бесит, что у меня появился поклонник раньше, чем у нее. Ведь она такая гордячка, что никто не станет за ней ухаживать, я часто ей говорю, что она так и помрет старой девой. А вообще-то она вбила себе в голову, будто бы ей приглянулся мистер Смит, наш жилец со второго этажа. Боже, да он никогда и не взглянет на нее, он ведь настоящий джентльмен! А еще однажды мистер Браун услыхал, как мистер Смит сказал, что никогда не женится, потому что невысокого мнения о браке.
– Вы передали это своей сестре?
– Конечно, я сразу ей все пересказала, но она меня и слушать не стала. Раз уж Бидди решила позориться, то пусть!
Полное отсутствие любви и доброты лишь усилило неприязнь, которую я уже испытывала к этим нелюбезным девицам. А их откровенность со мной, совершенно непрошенная и неуместная, продемонстрировала равно их глупость и недостаток благопристойности.
Я очень обрадовалась, когда пришло время уезжать. Мистер Брэнгтон сказал, что дом для нас сняли в Холборне, чтобы нам жить по соседству. Он сам проводил нас туда.
Комнаты здесь просторные и достаточно удобные. Наш домовладелец – чулочник. У меня есть множество причин порадоваться тому, что меня мало кто знает, ведь мое настоящее положение во всех отношениях незавидное. Ни за что на свете я бы не показалась никому из знакомых миссис Мирван.
Сегодня утром мадам Дюваль в сопровождении всех Брэнгтонов в самом деле пошла к судье, чтобы заявить о дурном обращении с ней капитана. Мне с трудом удалось избежать этой поездки, которая бы меня крайне смутила. Но и оставаясь дома, я очень тревожилась, пока не услышала, чем все закончилось: я боялась, что дело причинит неудобства любезной миссис Мирван. К счастью, планы мадам Дюваль засудить капитана не получили одобрения со стороны магистрата. Ей сообщили, что, так как она не слышала голоса и не видела лица подозреваемого, ей будет трудно опознать его, полагаясь лишь на догадки. Посему очень маловероятно, что его удастся призвать к ответу, если не будут найдены свидетели. Мистер Брэнгтон, оценив обстоятельства дела, придерживается мнения, что судебный процесс не только потребует больших затрат, но и окажется утомительным и рискованным. Он высказался против. Мадам Дюваль, хоть и неохотно, отказалась от своих намерений, но заявила, что, если еще раз подвергнется такому оскорблению, отомстит даже ценой собственного разорения. Я очень рада, что это нелепое приключение, кажется, закончилось без серьезных последствий.
Прощайте, мой дражайший сэр. Пишите мне на адрес мистера Доукинза, чулочника из Верхнего Холборна[83].