Дорогая сударыня!
Полагаю, ваша светлость не будет удивлена, узнав, что мне нанесла визит мадам Дюваль, которая наверняка не умолчала об этом своем намерении, покидая Говард-Гроув. Я бы с радостью уклонился от встречи с ней, если бы мог подобающе сделать это, не погрешив против вежливости, но после того, как она проделала такой долгий путь, я был вынужден принять ее.
Мадам Дюваль сказала, что приехала в Берри-Хилл из-за моего письма к ее внучке, в котором я запретил Эвелине ехать в Париж. Она бесцеремонно потребовала сообщить, почему я распоряжаюсь Эвелиной, и, если бы я вступил с ней в спор, непременно поставила бы мои права под сомнение. Но я воздержался от препирательств и слушал ее, ни произнося ни слова, пока она не выговорилась. В конце концов она утомилась и сама была рада умолкнуть. Тогда я попросил ее объяснить цель своего визита.
По ее словам, она явилась, чтобы заставить меня отказаться от власти над ее внучкой, которую я, дескать, узурпировал, и заверила, что не сдвинется с места, пока не преуспеет.
Я не буду утомлять вашу светлость подробностями этой тягостной беседы, мне вовсе не стоило писать вам на столь неприятную тему, если бы не необходимость сообщить, чем все закончилось. Постараюсь быть кратким, чтобы не отнимать драгоценное время вашей светлости.
Когда мадам Дюваль поняла, что я непреклонен и ни за что не разрешу Эвелине сопровождать ее в Париж, она решительно потребовала, чтобы Эвелина по меньшей мере пожила с ней в Лондоне, пока не вернется сэр Джон Белмонт. Я возражал, как только мог, но напрасно. Мадам Дюваль потеряла терпение, а я – время. Она пригрозила, что, если я откажу, она немедленно составит завещание, в котором отпишет все свое состояние чужим людям, хотя изначально собиралась сделать внучку своей единственной наследницей.
Признаюсь, что меня эта угроза не напугала. Я давно привык думать, что с тем небольшим достатком, который я ей обеспечу, моя девочка будет так же счастлива, как если бы обладала миллионами. Но ее будущее настолько туманно, что я не могу с уверенностью следовать своим теперешним суждениям. Связи, которые Эвелина, возможно, заведет позже, образ жизни, для которого она, вероятно, предназначена, семья, в которую она, вероятно, войдет – все это придает вес угрозам мадам Дюваль. Говоря кратко, сударыня, после невероятно утомительного разговора я был вынужден, хоть и крайне неохотно, договориться с этой неуправляемой женщиной и согласиться, чтобы Эвелина провела с ней месяц.
Я никогда не шел на уступки менее любезно или с таким сожалением. Неистовый нрав и вульгарность мадам Дюваль, ее полное непонимание того, что пристойно, а что нет, ее родственники и общество, в котором она, скорее всего, вращается, являются крайне серьезными препятствиями к тому, чтобы вверить ей мое дорогое дитя: и я выслушал предложение мадам Дюваль лишь потому, что усомнился в своем праве лишить Эвелину такого большого состояния. В конце концов мы расстались, оба недовольные, она – тем, в чем ей отказано, а я – тем, на что согласился.
Теперь мне остается лишь выразить вашей светлости мою смиренную признательность за доброту, которой вы так щедро одарили мою воспитанницу. Покорно прошу вас отпустить ее, когда мадам Дюваль посчитает нужным воспользоваться обещанием, которое она у меня исторгла. Остаюсь искренне ваш и т. п.,