Капитан приступил к боевым действиям – и, надеюсь, остановится на содеянном. Ведь, право, у бедной мадам Дюваль уже достаточно поводов сожалеть, что сэр Клемент приехал в Говард-Гроув.
Вчера утром за завтраком, когда капитан читал газету, сэр Клемент внезапно попросил взглянуть на нее. Он якобы хотел узнать, нет ли в ней новостей о некоем происшествии. По его словам, вечером накануне своего отъезда в Говард-Гроув он видел, как задержали одного несчастного француза: иностранец угодил в неприятности, которые могли стоить ему жизни.
Капитан попросил рассказать поподробнее, и сэр Клемент принялся в красках описывать, как он вместе с друзьями был в Тауэре и услышал чьи-то крики: кто-то по-французски молил о пощаде. В ответ на вопрос, что случилось, ему сообщили, что некий француз был задержан по подозрению в заговоре против правительства.
– Бедняга, поняв, что я говорю на его языке, стал умолять меня выслушать его. Он уверял, что не имеет дурных намерений, что пробыл в Англии совсем недолго и что ждал лишь, когда его знакомая дама вернется из-за города, чтобы вместе с ней навсегда покинуть страну.
Мадам Дюваль побледнела и внимательно прислушалась.
– Хоть я вовсе не одобряю наплыва иностранцев, – добавил сэр Клемент, обращаясь к капитану, – и все же я пожалел несчастного, ведь он недостаточно знал английский, чтобы все объяснить и оправдаться. Однако я не смог помочь ему: толпа не позволила мне вмешаться. Боюсь, с ним обошлись жестоко.
– Неужто в пруд макнули? – спросил капитан.
– Что-то в этом роде.
– Вот и славно! Вот и славно! – воскликнул капитан. – Бесстыжий французский хлыщ! Голову даю на отсечение, этот негодяй заслужил трепку! Хорошо бы еще всем его соотечественникам-лягушатникам так же досталось!
– Уж лучше б вы оказались на его месте! – пылко отвечала мадам Дюваль. – Но прошу, сэр, скажите, кто же, кто был этот несчастный джентльмен?
– Я вроде бы слышал его имя, – отвечал сэр Клемент, – но не могу припомнить…
– Не звали ли… Не звали ли его… Дюбуа? – запинаясь, предположила мадам Дюваль.
– Именно! Да, Дюбуа, теперь я вспомнил, – подтвердил сэр Клемент.
Мадам Дюваль выронила чашку.
– Дюбуа! Месье Дюбуа, вы сказали?
– Дюбуа! Так это ж мой дружочек! – возопил капитан. – Это ж мусье Жабьи лапки, не так ли? Он так любит купаться в лужах! Держу пари, его хорошенько прополоскали!
– А я держу пари, что вы… Нет, я ни капельки вам не верю, и нечего так радоваться! Ручаюсь, это был такой же месье Дюбуа, как я сама! – запротестовала мадам Дюваль.
– Тогда я еще подумал, что встречал этого джентльмена прежде, а теперь припоминаю, что видел его с вами, мадам, – серьезно сказал сэр Клемент.
– Со мной, сэр?
– Раз вы так говорите, значит, это и впрямь был он! Все ясно, как божий день! Ну-с, дружище, что же сделают с бедным мусье? – поинтересовался капитан.
– Трудно сказать, – задумчиво протянул сэр Клемент. – Полагаю, если у него нет хороших друзей, которые могли бы поручиться за него, он окажется в очень неприятном положении, ведь дело-то серьезное.
– Думаете, его повесят? – спросил капитан.
Сэр Клемент покачал головой, но промолчал.
Мадам Дюваль не могла больше сдерживаться. Вскочив на ноги, она, задыхаясь, повторяла:
– Повесить! Они не могут, они не посмеют, пусть только попробуют! Все это ложь, ни слову не поверю! Поеду в город сию же минуту, повидаюсь с месье Дюбуа сама! Не буду сидеть и ждать!
Миссис Мирван умоляла ее не беспокоиться, но мадам Дюваль выбежала из комнаты и кинулась наверх, в свои покои. Леди Говард отчитала джентльменов за то, что они были так резки, и пошла за гостьей. Я бы последовала ее примеру, не останови меня капитан. От души посмеявшись, он сказал, что отдаст распоряжения экипажу своего корабля.
– Что до леди Говард, то я не собираюсь ее вербовать, так что пусть делает что хочет. А вот от всех вас я ожидаю послушания и беспрекословного подчинения приказам. Мы сейчас в опасном плавании и должны эскортировать сбившееся с курса судно в гавань Унижения. Так что, если вам есть что предложить для успеха кампании, говорите смело! Но коли кто-нибудь из вас, моей избранной команды, капитулирует или войдет в сговор с врагом, я сочту вас мятежниками и вышвырну за борт! – пригрозил капитан.
Закончив эту речь, которая была пересыпана множеством морских словечек и оборотов, которых я и не вспомню, он заговорщически подмигнул сэру Клементу и ушел.
Хотя я часто пытаюсь изложить речи капитана в письмах, мне удается передать лишь слабое впечатление о них, ведь почти каждое его слово сопровождается ругательством. Уверена, вам было бы так же неприятно это читать, как и мне – писать. А еще он использует тысячу морских терминов, которые мне совершенно непонятны.
Бедная мадам Дюваль послала разузнать, можно ли отправиться в город почтовой каретой, но слуга капитана принес ответ, что ни одна лондонская почтовая карета[71] не будет проезжать мимо Говард-Гроув до завтра. Тогда мадам Дюваль приказала подать ей наемный экипаж, но оказалось, что лошадей не достать. Выведенная из себя, она пригрозила отправиться в Лондон пешком, и лишь с большим трудом леди Говард удалось отговорить ее от этого безумного плана.
Все утро было занято поисками какой-нибудь кареты. Но когда мы собрались к обеду, мадам Дюваль напустила на себя безмятежный вид и постоянно повторяла, что нисколько не поверила в рассказ о месье Дюбуа: конечно же, речь шла вовсе не о нем.
Капитан изо всех сил старался ее переубедить: она, дескать, заблуждается, в то время как сэр Клемент более искусно, хоть и не менее коварно, прикидывался, будто бы разделяет ее мнение. Якобы пытаясь успокоить мадам Дюваль, он заявил, что определенно перепутал имя иностранца. При этом он в красках расписывал, какой страшной опасности подвергается незнакомый господин, и выражал тревогу по поводу его бедственного положения.
Едва убрали со стола, как мадам Дюваль вручили письмо. Прочитав его, она тут же спросила, кто его принес.
– Деревенский мальчишка, – отвечал слуга, – но он уже ушел.
– Немедленно бегите за ним, – вскричала она, – и непременно приведите его сюда! Mon Dieu! Quelle aventure! Que ferai-je[72]?
– Что случилось? Что такое? – поинтересовался капитан.
– Ничего, ничего не случилось. O mon Dieu![73]
Мадам Дюваль встала и начала мерить комнату шагами.
– Так что, это мусье написал к вам? – продолжал любопытствовать капитан. – Это от него письмо?
– Нет, не от него! Хотя даже если бы и так, то вам какое дело?
– Значит, точно от него! Ну, мадам, нечего скрытничать, рассказывайте, что там – что он пишет? Как ему понравился конный пруд[74]? Сколько раз он макнулся – разочек или парочку? Черт подери, жаль, вы не купнулись с ним вместе!
– Ничего такого он не пишет, сэр, – возмутилась мадам Дюваль, – раз вы такой любитель прудов, чего бы вам самому туда не занырнуть вместо того, чтобы постоянно выдумывать, как бы кому-то насолить!
Тут явился слуга и доложил, что мальчишку догнать не удалось. Мадам Дюваль яростно ругалась и была в таком гневе, что леди Говард вмешалась и поинтересовалась, что послужило причиной ее расстройства и не может ли она чем-то помочь гостье.
Мадам Дюваль оглянулась на капитана и сэра Клемента и сказала, что будет рада поговорить с ее светлостью без многочисленных свидетелей.
– Что ж, мисс Энвилл, – отвечал капитан, обращаясь ко мне, – ступайте с Молли в другую комнату и побудьте там, пока миссис Дюваль не расскажет нам, в чем дело.
– Конечно, так я вам все и рассказала! Ну и кто же тут дурак? – парировала мадам Дюваль. – А я вам что, простофиля? Нетушки, меня так легко не проведешь!
Тогда леди Говард пригласила ее в свою гардеробную[75], и меня вместе с нею.
Едва дверь за нами закрылась, мадам Дюваль горестно воскликнула:
– О миледи! Ужасть что приключилось! Этот ваш капитан настоящее чудовище, я не могла говорить при нем, но это правда! Месье Дюбуа арестован!
Леди Говард попросила ее успокоиться, сказав, что, раз месье Дюбуа определенно невиновен, нет сомнений, что он сумеет оправдаться.
– Разумеется, сударыня, я знаю, что он невиновен! Ну не могут же его повесить ни за что ни про что, в самом деле?
– Конечно же, нет, – заверила гостью леди Говард. – Не стоит так переживать. В этой стране людей не подвергают наказанию, не доказав вину.
– Верно, миледи, но дело тут вот какое. Я не могу вынести мысли, что этот ваш капитан обо всем узнает, ведь тогда он меня совсем зашпыняет – и меня, и бедного месье Дюбуа!
– Ну-ну, – отвечала леди Говард, – покажите мне письмо, я постараюсь вам помочь.
Тогда мадам Дюваль достала письмо. Оно было подписано помощником мирового судьи[76]. В нем сообщалось, что в ходе слушания дела о подозрении в изменнической деятельности против правительства арестованного уже готовы были препроводить в тюрьму. Однако обвиняемый заявил, что знаком с мадам Дюваль, и уговорил помощника судьи написать ей и спросить, в самом ли деле она может поручиться за француза, который называет себя Пьером Дюбуа.
Прослушав письмо, я очень удивилась, что оно произвело такое впечатление на мадам Дюваль. Вся история казалась совершенно невероятной: чтобы иностранец мог попасть под суд провинциального магистрата за столь серьезное преступление! Не понимаю, как она могла поверить в такую нелепицу и встревожиться хоть на секунду. Однако я вижу, что при всей ее необузданности мадам Дюваль легко напугать, и на самом деле она куда трусливее тех, у кого вдвое меньше запальчивости. Мадам Дюваль так мало размышляет об обстоятельствах дела и их правдоподобии, что постоянно становится жертвой собственного… мне не следовало бы говорить невежества, но другого слова я придумать не могу.
Думаю, что леди Говард с самого начала подозревала какой-то умысел со стороны капитана, и это письмо подтвердило ее опасения. Однако, вовсе не одобряя выходки зятя, она все же не решилась раскрыть его происки. Весь ее вид, манеры и поведение натолкнули меня на этот вывод: так явно она встревожилась. Ведь она ни словом не поставила под сомнение подлинность письма. По-видимому, между ней и капитаном существует какая-то негласная договоренность: она делает вид, что ничего не знает о его кознях. Таким образом леди Говард одновременно избегает ссор и сохраняет собственное достоинство.
Пока она обдумывала, что же предпринять, мадам Дюваль попросила ее милость одолжить ей свой экипаж, чтобы немедленно поспешить на помощь другу. Леди Говард любезно заверила гостью, что будет рада ей услужить. Мадам Дюваль также призвала хозяйку дома ничего не сообщать капитану: она, дескать, не вынесет, если тот узнает, что бедный месье Дюбуа попал в такую неприятную историю. Леди Говард не смогла удержаться от улыбки, но охотно пообещала молчать. Меня же мадам Дюваль пожелала взять с собой. Я этому вовсе не обрадовалась, потому что была уверена: поездка окажется совершенно бесполезной.
Затем меня попросили распорядиться насчет экипажа.
У подножия лестницы я встретила капитана, который в нетерпении ждал результатов нашего совещания. Через мгновение присоединился и сэр Клемент. На меня посыпались тысячи вопросов о том, что мадам Дюваль думала о письме и как собиралась поступить. Я бы ушла, но сэр Клемент, якобы настолько же заинтересованный в происходящем, как и капитан, схватил меня за руку и удерживал, задавая какие-то пустяковые вопросы, ответы на которые его нисколько не занимали. В конце концов я все же вырвалась от них. Капитан и сэр Клемент удалились в гостиную, и я выполнила поручение.
Вскоре экипаж был подан. Мадам Дюваль попросила леди Говард сказать, будто бы она плохо себя чувствует, а затем потихоньку сошла вниз, приказав мне следовать за ней. Карета стояла возле двери, выходящей в сад. Мы сели, мадам Дюваль приказала кучеру ехать к судье Тайреллу, как о том говорилось в письме, и поинтересовалась, в скольких милях отсюда он живет.
Я думала, он ответит, что не знает такого человека. Но, к моему большому удивлению, кучер сказал:
– Сквайр Тайрелл-то? Да милях в девяти от парка.
– Тогда гони, – воскликнула мадам Дюваль, – и ужо в накладе не останешься!
Поездка была крайне утомительной. Мадам Дюваль терзалась тысячей страхов об участи месье Дюбуа и крайне гордилась тем, что ускользнула из дома незаметно для капитана. Ликовала она не только потому, что лишила его повода позлорадствовать. Понимая, что капитан – заклятый враг месье Дюбуа, она не сомневалась, что тот настроит судью против подозреваемого и постарается поспособствовать его казни. Мне же было крайне стыдно оказаться в такой нелепой ситуации, и я думала лишь о том, как глупо мы будем выглядеть, когда явимся к мистеру Тайреллу.
Мы ехали уже около двух часов, и с минуты на минуту должны были приехать, как я вдруг заметила, что слуга леди Говард, сопровождавший нас верхом, ускакал вперед и скрылся из виду. Вернувшись, он подъехал к окну экипажа и передал мадам Дюваль записку. Он, дескать, встретил мальчишку, который как раз направлялся в Говард-Гроув от помощника мистера Тайрелла.
Пока мадам Дюваль читала, слуга подъехал к другому окну и, сделав мне знак, тайно передал другую записку, которая гласила: «Что бы ни произошло, не бойтесь. Вы в безопасности, хоть и опасны для всех мужчин!»
Я тут же догадалась, что автором этого послания является сэр Клемент, который подготавливает меня к какому-то неприятному происшествию. Но у меня не было времени на раздумья, так как мадам Дюваль дочитала свое письмо и раздраженно воскликнула:
– Ну вот! Что за ерунда! Столько ехали, а все зря!
Она протянула мне записку, в которой говорилось, что ей нет необходимости ехать к мистеру Тайреллу, потому что пленник сумел сбежать. Я поздравила мадам Дюваль с такой удачей, но она ужасно расстроилась, проделав весь этот долгий путь напрасно, и была скорее раздражена, нежели рада. Однако она приказала кучеру развернуться и поторопиться домой, в надежде возвратиться, пока капитан не заметил нашего отсутствия.
Карета в самом деле развернулась, и мы спокойно ехали около часа. Я уже было подумала, что мы доедем до Говард-Гроув без происшествий, когда внезапно лакей крикнул:
– Джон, мы правильно едем?
– Прямо не знаю, – отвечал кучер. – Боюсь, мы не туда свернули.
– Что вы имеете в виду, любезный? – возмутилась мадам Дюваль. – Если вы заблудились, то засветло мы не доберемся!
– Налево поворачивай, – сказал лакей.
– Налево! Нет-нет, сдается мне, нам направо надо! – настаивал кучер.
– Лучше спросить у кого-нибудь, – предложила я.
– Ma foi! – воскликнула мадам Дюваль. – Мы застряли в самой настоящей дыре! Ни один из них не знает, куда ехать! Но я все расскажу миледи, так что лучше бы вам, болванам, сейчас же найти дорогу!
– А давай-ка попробуем свернуть сюда, – сказал лакей.
– Нет, это дорога на Кентербери, лучше ехать прямо, – уверял кучер.
– Так это же дорога на Лондон, придется сделать крюк миль в двадцать! – спорил лакей.
– Pardi, – воскликнула мадам Дюваль, – да они вообще не собираются никуда ехать! Мало того, что мы протряслись столько времени зря, так еще и домой сегодня не попадем!
– А может, вернемся в таверну и найдем проводника? – предложил лакей.
– Нет-нет, если мы подождем немного, кто-нибудь наверняка проедет мимо, а то лошади уже падают от усталости, – не соглашался кучер.
– Ей-богу, я б не пожалела и гинеи, лишь бы этих забулдыг выдрали хорошенько! Небось, оба нализались! Десять к одному, что они, того гляди, карету опрокинут! – бушевала мадам Дюваль.
После долгих споров слуги в конце концов согласились, что мы доедем до какой-нибудь гостиницы или встретим прохожего, который укажет нам путь. Вскоре мы прибыли на ферму, лакей спешился и вошел в дом. Через несколько минут он вернулся с заверением, что разузнал дорогу и можно было ехать дальше.
– Правда, говорят, тут в округе орудуют разбойники, – предупредил он, – поэтому лучше бы вам оставить свои часы и кошельки у фермера, которого я очень хорошо знаю. Он честный человек и арендатор миледи.
– Разбойники! – воскликнула мадам Дюваль в ужасе. – Да спасет нас Бог! Ох, наверняка нас всех убьют!
Тут появился фермер. Мы отдали ему все свои ценности, слуги последовали нашему примеру, и путь продолжился. Гнев мадам Дюваль настолько утих, что она в высшей степени кротко умоляла кучера и лакея поспешить и обещала, что расхвалит их перед миледи за прилежание и услужливость. Она то и дело останавливала экипаж и спрашивала, не видят ли они чего-то опасного; в конце концов страх настолько овладел ею, что она велела лакею привязать свою лошадь к карете сзади и сесть внутрь вместе с нами. Мои попытки подбодрить мадам Дюваль ни к чему не привели, она сидела между мной и слугой, держа его за руку, и обещала озолотить его, если он ее спасет. Ее тревога меня огорчала, и я с большим трудом сдерживалась, чтобы не рассказать ей об обмане. Но я боялась, что капитан страшно разгневается на меня, а мадам Дюваль – на него, и так и не решилась раскрыть правду. Что до лакея, то он едва сдерживал смех. Я заметила, как часто ему приходилось корчить ужасные гримасы якобы от ужаса, чтобы не расхохотаться.
Очень скоро кучер прокричал:
– Разбойники!
Лакей распахнул дверь и выпрыгнул из кареты. Мадам Дюваль издала пронзительный крик.
Я не могла больше молчать.
– Ради бога, дорогая сударыня, – начала я, – не беспокойтесь, вы вне опасности, все хорошо, это всего лишь…
Тут карету остановили двое мужчин в масках, которые протянули к нам руки с двух сторон, как если бы требовали отдать наши кошельки. Мадам Дюваль упала на колени и умоляла о пощаде. Я невольно вскрикнула, хоть и была готова к нападению. Один из «грабителей» схватил меня, другой вытащил мадам Дюваль из экипажа, несмотря на ее крики, угрозы и сопротивление.
Я похолодела от ужаса и задрожала всем телом.
– Мой ангел! – воскликнул человек, удерживавший меня. – Вы ведь не боитесь? Разве вы меня не узнаете? До скончания жизни я себе не прощу, если и в самом деле напугал вас!
– Конечно, сэр Клемент, вы напугали меня! – отозвалась я. – Но ради всего святого, где мадам Дюваль? Почему ее увели?
– С ней все в полном порядке, капитан о ней позаботится… Но позвольте же, моя обожаемая мисс Энвилл, воспользоваться единственной данной мне возможностью поговорить кое о чем другом, куда более важном, более прекрасном!..
И сэр Клемент поспешно сел в экипаж и устроился рядом со мной. Я тщетно пыталась вырваться, но он не отпускал меня.
– Не лишайте меня, очаровательнейшая из женщин, – вскричал он, – не лишайте меня этой единственной минуты, которая ниспослана мне, чтобы излить мою душу, прошептать в ваши нежные ушки, как я страдаю в разлуке с вами, как я страшусь вашего неудовольствия и как жестоко я задет вашей холодностью!
– О сэр, сейчас не время для таких речей! Прошу вас, отпустите меня, прошу, спасите мадам Дюваль, я не могу позволить, чтобы с ней так оскорбительно обращались!
– Вы действительно, в самом деле – приказываете мне удалиться?.. Когда же я смогу поговорить с вами, если не сейчас? Разве капитан отпустит меня от себя хоть на мгновение? А вы постоянно окружены тысячей наглецов!..
– Право, сэр Клемент, вам следует выражаться иначе, или я не буду вас слушать. Наглецы, о которых вы говорите – мои лучшие друзья, и если бы вы в самом деле желали мне добра, то не отзывались бы о них так неуважительно.
– Желал вам добра! О мисс Энвилл, укажите же мне, как, каким образом могу я убедить вас в силе своей страсти, расскажите мне, чем услужить вам, и я посвящу вам свою жизнь, свое состояние, всю свою душу!
– Мне ничего от вас не нужно, сэр. Прошу, не говорите мне таких… таких странных вещей! Молю, оставьте меня! Поверьте, участие в подобных розыгрышах, – пугающих мадам Дюваль и расстраивающих меня, – наименее действенный способ, который вы могли бы избрать, чтобы выказать расположение ко мне.
– Это была задумка капитана, я даже высказывался против. Хотя, признаюсь, я не смог отказаться от счастливой возможности поговорить с вами еще раз наедине, не на глазах у стольких ваших… ваших друзей. Я льстил себя надеждой, что записка, которую я передал с лакеем, уберегла вас от испуга.
– Сэр, теперь вы, надеюсь, сказали достаточно. И если вы не пойдете сейчас же за мадам Дюваль, по меньшей мере позвольте мне спросить, что с ней случилось?
– Когда же я снова смогу поговорить с вами?
– Неважно… Я не знаю… Возможно…
– Возможно что, ангел мой?
– Возможно, что и никогда, сэр, если вы будете продолжать так мучить меня!
– Никогда! О мисс Энвилл, как это жестоко! Это ледяное слово пронзает мое сердце! Право же, я не могу выносить вашего неудовольствия!
– В таком случае, сэр, вам не стоит его навлекать. Прошу, немедленно оставьте меня!
– Я повинуюсь, сударыня, но позвольте мне, по меньшей мере, заслужить вашу снисходительность послушанием. Разрешите мне надеяться, что в будущем вы не будете настолько против провести со мной несколько мгновений наедине.
Такая дерзкая просьба поразила меня. Пока я раздумывала, как на нее ответить, второй человек в маске подошел к двери экипажа и, давясь от хохота, сказал:
– Дело сделано! Старая карга свое получила, но надо бы поскорее отчаливать, не то сядем на мель.
Сэр Клемент мгновенно оставил меня, сел на лошадь и ускакал. Капитан дал какие-то распоряжения слугам и последовал за ним.
Тревога снедала меня, мне не терпелось узнать, что случилось с мадам Дюваль. Я немедленно выпрыгнула из экипажа и спросила у лакея, где она. Он не осмелился ответить вслух и лишь указал пальцем в нужном направлении. Я кинулась туда. К моему ужасу, бедная мадам Дюваль сидела в канаве! С неподдельным волнением я подбежала к ней. Она плакала, нет, прямо-таки выла от страха и злости. Едва завидев меня, она зарыдала вдвое громче, но она так охрипла, что мне не удавалось разобрать ни слова. Я была крайне возмущена – и с трудом удержалась, чтобы не обличить капитана, который так бессмысленно и жестоко ее мучил. Я не могла простить себе, что не предотвратила этот обман. Я приложила все усилия, чтобы успокоить мадам Дюваль, уверяя ее в том, что теперь она в безопасности, и умоляя ее встать и пойти обратно к экипажу.
Вне себя от гнева, она указала на свои ноги и с неистовой яростью вонзила ногти в землю.
Тогда я заметила, что щиколотки мадам Дюваль стянуты крепкой веревкой, другой конец которой был привязан к верхней ветке дерева на одном уровне с изгородью, тянувшейся вдоль канавы. Я попыталась распутать узел, но вскоре поняла, что мне это не по силам. Тогда я вынуждена была обратиться за помощью к лакею. Мне вовсе не хотелось, чтобы он застал мадам Дюваль в таком виде и позлорадствовал. Поэтому я одолжила у него нож, вернулась и сама перерезала веревку. Теперь мадам Дюваль была свободна от пут, и я с большим трудом помогла ей встать. Но каково же было мое потрясение, когда она поднялась на ноги и дала мне пощечину! Я в ужасе отпрянула. Мадам Дюваль обрушила на меня лавину невнятных упреков, из которых я все же поняла, что она вообразила, будто я по доброй воле покинула ее в беде. Однако она ни минуты не сомневалась в том, что на нас напали настоящие грабители.
Я была так удивлена и сбита с толку пощечиной, что на какое-то время потеряла дар речи и ни словом не отвечала на ее брань. Однако перед лицом такого смятения и неподдельного страдания мой гнев вскоре уступил место жалости. Я объяснила, что меня удерживали насильно, и заверила, что искренне ей сочувствую.
Мадам Дюваль немного успокоилась, и я снова стала уговаривать ее вернуться к экипажу или хотя бы позволить мне попросить слуг подъехать к тому месту, где мы находились. Она не отвечала, пока я не напомнила, что чем дольше мы задерживаемся, тем опаснее будет возвращаться домой. Отрезвленная этим намеком, она быстро зашагала к карете.
Ее платье было в страшном беспорядке, и мне очень не хотелось, чтобы она показалась слугам в таком виде. Ведь все они, подражая хозяину, высмеивали ее. Увы, унижения было не избежать.
К счастью, канава почти пересохла, иначе мадам Дюваль пострадала бы куда сильнее. Я никогда не видела ее такой жалкой, такой несчастной. Прическа ее растрепалась, белье[77] было изорвано, на платье не осталось ни одной булавки, юбки приходилось придерживать, а туфли постоянно сваливались. Она вся перемазалась в грязи и в глине, к наряду пристали репьи, а лицо выглядело поистине ужасно. Помада и пудра[78] с волос, дорожная пыль и румяна, смешавшись со слезами, превратились в подобие маски – жуткое месиво! Она и на человека-то не походила.
При виде мадам Дюваль слуги едва не померли со смеху, но никакие мои уговоры не могли заставить ее сесть в карету, пока она яростно не отчитала лакея и кучера за то, что они оба не пришли ей на помощь. Лакей, потупившись, как будто бы боялся выдать себя, заявил, что разбойники пригрозили застрелить его, если он тронется с места хоть на дюйм, и что один из них остался приглядеть за каретой, пока второй утащил мадам Дюваль. Он добавил, что грабители повели себя так варварски, потому что хотели отомстить, ведь наши кошельки им не достались. Несмотря на весь свой гнев, мадам Дюваль немедленно поверила словам лакея и в самом деле решила, что отсутствие денег разозлило мнимых грабителей и поэтому они обошлись с ней так жестоко. Так что я решила вести себя осторожнее и не выдавать обмана, который мог бы теперь лишь привести к полному разрыву между мадам Дюваль и капитаном.
Как только мы уселись в карету, мадам Дюваль обнаружила, как пострадала ее прическа, и вскричала:
– О боже, что случилось с моими волосами! Этот негодяй украл все мои локоны!
И она приказала лакею сбегать посмотреть, не найдет ли он их в канаве. Тот выполнил поручение и немедленно вернулся с ворохом накладных волос. Они были в ужасном состоянии, но мадам Дюваль их все-таки забрала, не понимаю, зачем. Лакей, доставив требуемое, не удержался от ухмылки, и она свету невзвидела от ярости. Она швырнула растрепанные локоны слуге в лицо со словами:
– Чему это ты усмехаешься, любезный? Окажись ты на моем месте, ты бы так не веселился! Ах ты самонаглейшая морда! Еще раз увижу, что ты зубоскалишь, я уж не стану церемониться и надеру тебе уши!
Этой угрозы оказалось достаточно. Лакей быстро ретировался, и мы поехали.
Теперь гнев мадам Дюваль сменился унынием: она принялась горько жаловаться на свою судьбу.
– Вот же я невезучая! Как будто мало несчастий уже обрушилось на меня, так из-за этого щенка я еще и потеряла свои локоны! Да ты только посмотри на меня! Я без них никому и показаться-то не смогу! Горе-то какое! Pardi, если бы знала, я бы взяла с собой две-три пары, но кто ж мог такое предвидеть!
Видя, что мадам Дюваль немного подуспокоилась, я осмелилась спросить, что с ней случилось. Постараюсь в точности пересказать ее ответ.
– Ах, дитя, это все потому, что наглый щенок сказал нам оставить деньги у фермера! Как только грабитель увидел, что мне нечего ему дать, он силком вытащил меня из экипажа: я прямо думала, он меня прикончит. Он был силен, как лев, а я будто пичужка в его лапах. Немыслимая жестокость! Он волочил меня по дороге, дергая и пиная, как скотину бесчувственную. Хотела бы я посмотреть, как этого негодяя выпотрошат и четвертуют заживо! Впрочем, он отправится на виселицу, что тоже неплохо. Едва мы отошли от кареты на порядочное расстояние, – хоть ему и нечего было бояться, ведь, избей он меня до бесчувствия, трусливые слуги и пальцем не шевельнули бы, – так вот, когда злодей меня оттащил подальше, он вдруг схватил меня за плечи да как начал трясти! Mon Dieu, в жизни такого не забуду! Да у меня все суставы вывихнуты! Хоть я и кричала во всю глотку, он и глазом не моргнул и продолжал трясти – как будто на спор. Решено: пусть мне придется потратить хоть все свое состояние, но я ужо позабочусь, чтобы негодяя повесили! Если в Англии есть хоть какое-то правосудие – его найдут! Он тряс меня, не говоря ни слова, а я болталась туда-сюда, как желе. А когда силы у мерзавца закончились, он швырнул меня в канаву! И все потчевал меня пинками – я уж думала, забьет насмерть! Никогда больше не расстанусь с кошельком, ни за что на свете!.. А когда подлецу надоело надо мной измываться, он снова протянул руку за деньгами, но был так хитер, что ни слова не произнес, так что по голосу я его опознать не смогу. Но ему это не поможет – только попадись он мне – я его сразу же уличу!.. Я ему говорю, мол, денег нет, а он ну меня трясти с новыми силами, а потом подтащил к дереву и достал из кармана вот такенную толстую веревку! И как это я не грохнулась в обморок – я уж решила, он меня повесит на этом самом дереве! Я кричала, как безумная, обещала, что, если он сохранит мне жизнь, я не стану его преследовать и никому не расскажу, что он со мной вытворял. Он постоял немного, мрачно размышляя, что делать, а потом силой усадил меня на дно канавы, связал мне ноги, как ты сама видела, а затем, будто еще недостаточно натворил, сдернул мой чепец, молча вскочил на лошадь и был таков! Наверное, подумал, что я так и помру в этой канаве!
Я едва не рассмеялась, слушая этот нелепый рассказ. И все же я очень рассердилась на капитана: как же он любит издеваться над людьми, и до каких чудовищных и непростительных крайностей он способен дойти в этих своих «развлечениях»! Я успокаивала и утешала мадам Дюваль со всей возможной мягкостью, повторяя, что все будет хорошо, как только она придет в себя от испуга: ведь месье Дюбуа удалось сбежать.
– Испуга, дитя! – повторила она. – Это слово и вполовину не описывает того, что я чувствую, хотела бы я, чтобы это был только испуг! Да я вся в синяках – как бы руки-ноги вовсе не отнялись! Но я рада – этот негодяй ничего не нажил, кроме неприятностей!.. Хуже всего то, что я не смогу выйти из дома, ведь у меня нет локонов! Поэтому он ускользнет, прежде чем я обращусь к судье… Обязательно расскажу леди Говард, как со мной обошелся ее слуга. Если б он меня не разозлил, я бы не выкинула свои волосы и уж как-нибудь пришпилила бы их, для деревни вполне сойдет!
– Возможно, леди Говард одолжит вам чепец, который вы смогли бы носить без них?
– Леди Говард, ну конечно! Да чтоб я напялила ее старье? Нет уж, клянусь тебе, я такого ни за что не надену. Как же это я не заставила дурня-лакея поднять локоны! Он так разозлил меня, что я и думать ни о чем не могла! В Говард-Гроув я таких днем с огнем не сыщу – Говард-Гроув самое предурацкое захолустье из всех, что я видела. Ничего приличного в этой дыре не найдешь!
Так она тараторила, пока мы не приехали, но тут приключилась новая беда. Мадам Дюваль не терпелось рассказать леди Говард и миссис Мирван о своих злоключениях. Однако она не могла допустить, чтобы сэр Клемент или капитан увидели ее в подобном виде. Ведь они такие злобные: вместо того, чтобы пожалеть ее, они лишь посмеялись бы над ее несчастьем. Поэтому сначала она послала в дом меня и велела мне подать знак, когда рядом никого не окажется, чтобы пробраться наверх незамеченной. В этом я преуспела, ведь джентльмены посчитали благоразумным не показывать, что они поджидают гостью. Они довольствовались тем, что веселились, подглядывая в щелку, когда она проходила мимо.
Поднявшись наверх, мадам Дюваль немедленно легла; поужинала она в постели. Леди Говард и миссис Мирван сидели возле, внимательно и сочувственно слушая ее рассказ, между тем как я и мисс Мирван удалились в нашу комнату, где я была рада завершить треволнения этого дня за душевной беседой.
Во время ужина ликование капитана не знало границ: его план удался. Позже я поговорила с миссис Мирван. Со всей откровенностью, к которой располагает ее доброта, я попросила ее попенять капитану за то, что тот мучает бедную мадам Дюваль с такой беспричинной жестокостью. Она пообещала, что при первой возможности побеседует об этом с мужем, но в настоящий момент он в таком упоении, что не станет ничего слушать. Однако, если капитан вновь попробует досаждать мадам Дюваль, я никак не смогу остаться в стороне. Если бы я знала, что он поведет себя так грубо, я бы вмешалась куда раньше, рискнув навлечь его гнев.
Мадам Дюваль провела остаток дня в постели и говорит, что избита до полусмерти.
Прощайте, мой дорогой сэр. Что за длинное письмо! Можно подумать, что я послала его из Лондона!