Мне столько всего нужно рассказать о вчерашних приключениях! Днем (в Берри-Хилл сказали бы «вечером», ведь было почти шесть часов), пока мы с мисс Мирван одевались в оперу, предвкушая чудесный вечер, у дверей остановился экипаж. Мы подумали, что сэр Клемент Уиллоби с присущей ему назойливой любезностью приехал проводить нас на Хеймаркет, – но как же мы удивились, когда дверь комнаты распахнулась, и появились обе мисс Брэнгтон! Они с порога направились ко мне, как если бы мы были закадычными подругами, и бесцеремонно поинтересовались:
– Как поживаете, кузина? Ага, попались, перед зеркалом крутитесь! Непременно расскажу об этом братцу!
Мисс Мирван, никогда их прежде не видевшая, поначалу не могла понять, кто они такие. Она была так удивлена, что я сама была готова рассмеяться, пока старшая мисс Брэнгтон не заявила:
– Мы приехали отвезти вас в оперу, мисс. Папенька с братом внизу, а по дороге мы заберем и вашу бабушку.
– Мне очень жаль, что вам пришлось проделать такой путь, но я уже приглашена.
– Приглашены! Боже, мисс, какие пустяки! – вскричала младшая. – Эта леди уж верно за вас извинится. Как ты с людьми, так и они с тобой, верно?
– Сударыня, – отозвалась мисс Мирван, – право же, мне самой было бы очень жаль лишиться общества мисс Энвилл сегодня вечером.
– Ну, мисс, не очень-то это любезно с вашей стороны, – возмутилась мисс Брэнгтон, – учитывая, что мы приехали, только чтобы доставить удовольствие нашей кузине. Нам-то с того что толку, это все ради нее. Ведь мы сделали невесть какой здоровенный крюк, чтобы забрать ее.
– Я крайне вам обязана и очень сожалею, что вы потеряли так много времени, но я ничего не могу поделать, ведь я уже приняла приглашение, не зная, что вы приедете, – отвечала я.
– Боже правый, это еще что такое? – фыркнула мисс Полли. – Вы ж не старая дева, нечего так церемонничать! К тому же, осмелюсь сказать, те, кто вас пригласил, и вполовину не так близки вам, как мы.
– Прошу вас, не уговаривайте меня больше; уверяю вас, не в моих силах поехать с вами.
– Да что ж такое! Мы все притащились сюда из Сити только ради вас, к тому же ваша бабушка вас ожидает, и что же мы ей скажем?
– Скажите ей, будьте столь любезны, что я очень огорчена, но я уже пообещала провести этот вечер с друзьями.
– С кем же? – бесцеремонно спросила мисс Брэнгтон.
– С миссис Мирван и общими знакомыми.
– И что же вы такое собираетесь делать, раз вам не до нас?
– Мы все едем… Едем в оперу.
– О боже, так если дело только в этом, почему бы нам не поехать всем вместе?
Я была ужасно смущена такой бестактностью и невоспитанностью, но из-за их грубости мне было куда легче им отказать. Сестры Брэнгтон были так одеты, что никак не могли бы присоединиться к нам, даже если бы я этого хотела. Но поскольку сами они этого не понимали, мне пришлось, в выражениях наиболее деликатных, им это объяснить.
Обе мисс Брэнгтон очень расстроились и спросили, где я буду сидеть.
– В партере, – ответила я.
– В партере! – повторила мисс Брэнгтон. – Ну и ну, никогда бы не подумала, что мое платье недостаточно хорошо для партера! Но пойдем, Полли, ежели мисс считает, что мы недостаточно элегантны для нее, то, конечно, выбор за ней!
Удивленная их невежеством, я попыталась объяснить им, что партер в опере требует таких же туалетов, как и ложи, но сестры были так задеты, что не захотели и слушать, и в большом неудовольствии покинули комнату. Им, дескать, и в голову бы не пришло обеспокоить меня, знай они, что я стану задирать нос перед собственными родственниками; во всяком случае, они имеют такое же право на мое общество, как и посторонние.
Я постаралась извиниться и хотела передать с ними длинное послание для мадам Дюваль, но они поспешили прочь, не слушая. Я не могла пойти за ними вниз, поскольку была не одета. Последние слова, которые я расслышала, были: «То-то ее бабушка рассвирепеет! И поделом же этой гордячке!»
Хоть визит сестер Брэнгтон меня ужасно рассердил, я все же так порадовалась их уходу, что решила выбросить случившееся из головы.
Вскоре действительно приехал сэр Клемент, и мы все спустились вниз. Миссис Мирван приказала подать чаю, и завязалась оживленная беседа, когда слуга объявил о приходе мадам Дюваль. Мгновение спустя она уже была в комнате.
Ее лицо побагровело, глаза гневно сверкали. Она стремительно направилась ко мне.
– Так значит, мисс, вы отказываетесь поехать со мной, а? Позвольте спросить, кто вы такая, чтобы меня ослушаться?
Я была так напугана, что не ответила. Я даже встать не смогла и молча сидела, словно окаменев.
Все, кроме мисс Мирван, были крайне изумлены. Капитан поднялся, подошел к мадам Дюваль и властно осведомился:
– Эй вы, мадам Задавака, чего распетушились-то?
– Вас это не касается, так что попридержите язык – я перед вами отчитываться не собираюсь!
– Тогда пойдите вон, мадам Фурия! Знайте, я никому не позволяю гневаться в своем доме, кроме меня самого!
– Ничего, поте́рпите! – вскричала разъяренная мадам Дюваль. – Сколько хочу, столько и буду гневаться, и вас не спрошу, уж больно вы много о себе мните! Что до вас, мисс, – снова обратилась она ко мне, – я приказываю вам следовать за мной сию же минуту, иначе будете раскаиваться до конца жизни!
С этими словами она поспешила прочь из комнаты.
Я была в таком ужасе от подобного обращения и угроз, – ведь я к ним совершенно непривычна, – что чуть было не лишилась чувств.
– Не переживайте, дорогая, – воскликнула миссис Мирван, – оставайтесь здесь, я пойду к мадам Дюваль и попытаюсь урезонить ее.
Мисс Мирван взяла меня за руку и ласково постаралась подбодрить. Сэр Клемент также подошел с самым обеспокоенным видом, так что я не могла не почувствовать себя обязанной ему. Завладев моей второй рукой, он проговорил:
– Ради всего святого, сударыня, успокойтесь. Гнев этой недостойной женщины может вызвать у вас лишь презрение. Не думаю, что она имеет право приказывать вам; прошу вас, позвольте мне поговорить с ней…
– О нет! Ни в коем случае! Я, право же, думаю… Боюсь, мне лучше пойти с ней.
– Пойти с ней! Боже милосердный, моя дорогая мисс Энвилл, и вы вверите себя этой сумасшедшей? Ибо как еще можно назвать существо, которое ведет себя так оскорбительно? Нет-нет, прикажите ей через слуг немедленно покинуть дом и передайте, что не желаете ее больше видеть.
– О, сэр! Вы не знаете, о ком вы говорите. Мне не подобает передавать такое мадам Дюваль.
– Но почему, – воскликнул сэр Клемент, явно изнывая от любопытства, – почему вы колеблетесь и не решаетесь обойтись с ней так, как она того заслуживает?
Тут я поняла, что он задался целью выяснить, что связывает меня с мадам Дюваль. Но я так стыдилась нашего близкого родства, что не смогла заставить себя ответить сэру Клементу и лишь умоляла его позволить миссис Мирван все уладить – и в этот самый момент она вошла в комнату.
Не успела она обратиться ко мне, как капитан поинтересовался:
– Ну, мамаша, что вы сделали с мадам Француженкой? Она чуток поостыла? Потому что если нет, мне тут в голову пришел отличный способ привести ее в чувство!
– Моя дорогая Эвелина, – сказала миссис Мирван, – я тщетно пыталась успокоить мадам Дюваль, я говорила о том, что вы уже приглашены, обещала, что в дальнейшем вы будете при ней. Мне очень жаль, милое мое дитя, но боюсь, если ей не уступить, ее гнев приведет к полному разрыву между вами – а этого, полагаю, вам лучше избежать.
– Тогда я пойду к ней, сударыня, – вскричала я, – и в самом деле, это уже не имеет значения, ведь я все равно не смогу прийти в себя, чтобы наслаждаться сегодняшним вечером где бы то ни было.
Сэр Клемент пылко запротестовал, упрашивая меня не уходить, но я попросила его перестать и со всей искренностью заверила, что, не будь я обязана послушаться мадам Дюваль, я бы осталась без всяких уговоров. Тогда он предложил мне руку, чтобы проводить вниз, но капитан остановил его, сказав, что спустится со мной сам.
– Потому что, – добавил он, злорадно потирая руки, – уж я ей задам жару, пусть только рот откроет!
Мы нашли мадам Дюваль в гостиной.
– Ну, мисс, явились наконец? Много же вы о себе мните! Ma foi, если б вы не пришли, то остались бы нищенкой себе на беду!
– Эге-гей, сударыня! – вскричал капитан, чуть не прыгая от радости. – Неужто вы еще не перестали гневаться? Ну так я расскажу вам, как поостыть. Навестите-ка своего старого дружка, мусье Урони-Меня, который был с вами в Ранела, передайте ему привет от меня и скажите, что, если ему дорого ваше здоровье, он должен еще раз хорошенько искупать вас, как давеча. Он поймет, о чем я, и, ручаюсь, окажет мне такую любезность.
– Пусть только попробует! – вознегодовала мадам Дюваль. – Но больше вы от меня и слова не дождетесь, грубый вы тип! Ну, дитя, пошли, оставим его.
– Слушайте вы, сударыня, – рявкнул капитан, – лучше не обзывайтесь, а не то я выставлю вас за дверь!
Мадам Дюваль изменилась в лице и со словами: «Pardie, я и сама ее найду», – поспешила прочь из комнаты, а я последовала за ней. Мы уселись в наемный экипаж. Но не успели мы отъехать, как капитан, выглянув в окно гостиной, прокричал:
– Эй, сударыня, не забудьте передать мое послание мусье!
Легко догадаться, что поездка наша была не из приятных. В самом деле, трудно сказать, кто из нас досадовал больше: мадам Дюваль или я, хотя причины нашей досады были такие разные. Однако вскоре недовольство мадам Дюваль еще приумножилось: едва мы свернули с Куин-Энн-стрит, как к экипажу, запыхавшись, подбежал какой-то человек и остановил нас. Он подошел к окну, и я узнала в нем слугу капитана. Он широко усмехался. Мадам Дюваль спросила, чего ему нужно.
– Сударыня, – отвечал он, – мой хозяин передает через вас свои наилучшие пожелания мусье, ведь… ведь… ведь вас с ним водой не разольешь! Хи-хи-хи!
Мадам Дюваль тут же высунулась из окна и изо всех сил влепила слуге пощечину.
– Вот мой ответ, любезный! Впредь будешь знать, как насмехаться над господами! Кучер, трогай!
Слуга принялся ругаться на чем свет стоит, но мы были уже далеко.
Мадам Дюваль распалилась пуще прежнего. Она так яростно поносила капитана! Я даже испугалась, что она вернется на Куин-Энн-стрит, чтобы выбранить его, как она неоднократно грозилась сделать. Помешало ей только то, что, несмотря на весь свой гнев, она по-настоящему боялась капитана.
Когда мы приехали к дому мадам Дюваль, все Брэнгтоны нетерпеливо толпились в дверях, поджидая нас.
– Смотрите, а вот и мисс! – воскликнул брат.
– Так я и думала! – сказала младшая сестра.
– Ну, мисс, – заявил мистер Брэнгтон, – думается мне, вы могли бы и сразу поехать со своими кузинами. Платить дважды за экипаж – выбрасывать деньги на ветер.
– Боже мой, отец, – вмешался сын, – не будем об этом! Я заплачу за мисс.
– Мне ли не знать, – отвечал мистер Брэнгтон, – что тратить ты куда более горазд, чем зарабатывать!
Тогда я вмешалась и попросила, чтобы мне позволили самой заплатить за экипаж, ведь потратиться на него пришлось из-за меня. Но все наотрез отказались и предложили, чтобы эта же карета отвезла нас в оперу.
Между тем обе мисс Брэнгтон изучали мой туалет, который в самом деле разительно отличался от нарядов моих спутников. Так как я очень не хотела выделяться, я попросила мадам Дюваль одолжить для меня шляпку у одной из сестер. Но сама она не носит шляп и считает эту моду ужасно английской и варварской. Поэтому мадам Дюваль настояла, чтобы я ехала разодетой, как для партера, несмотря на все мои возражения.
Мы все втиснулись в один экипаж, а когда подъехали к опере, я сумела-таки заплатить кучеру. Мои спутники бурно протестовали, но недавнее замечание мистера Брэнгтона убедило меня, что лучше не быть у него в долгу.
Я была слишком расстроена, чтобы смеяться, иначе невежество моих спутников во всем, что касалось оперы, меня бы чрезвычайно позабавило. Сперва они сомневались, в какие двери нам следует войти, и мы какое-то время бродили вокруг, не понимая, куда направиться. Меня Брэнгтоны не нашли нужным спросить, хотя я единственная из всех бывала в опере до этого; ведь они не допускали и мысли, будто их провинциальная кузина, как им было угодно называть меня, может знать Лондон лучше них! Меня это ничуть не трогало, но я чувствовала себя крайне неловко из-за того, что мой туалет, так сильно отличавшийся от платья моих спутников, привлекал всеобщее внимание.
Вскоре, однако, мы подошли к одному из входов. Мистер Брэнгтон спросил билетера, за какие места тут взимают плату. Он смерил нас оценивающим взглядом и ответил, что здесь продаются билеты в партер. Тогда сын вышел вперед и заявил:
– Если позволите, сэр, я заплачу за мисс.
– Потом разберемся, – сказал мистер Брэнгтон и протянул гинею.
Ему выдали два билета.
Мистер Брэнгтон, в свою очередь, воззрился на билетера и спросил, почему всего два.
– Всего два, сэр! – отвечал служитель. – Вы разве не знаете, что один билет стоит полгинеи?
– Полгинеи! – повторил мистер Брэнгтон. – В жизни ничего подобного не слыхал! И сколько же человек, сэр, может пройти по одному билету?
– Как всегда, сэр: один – по одному билету.
– Полгинеи с человека! Но это же всего лишь партер, дружище!
– Может быть, дамам лучше будет на галерке, сэр? Ведь не станут же они сидеть в партере в шляпках?
– Ах, пустяки! – вскричала мисс Брэнгтон. – Если шляпки у нас слишком высокие, так мы их снимем, когда войдем. Я ничего против не имею, потому что как раз причесалась по такому случаю.
Тут подошли еще люди, и билетер не мог больше уделять внимание мистеру Брэнгтону. Забрав свою гинею, отец семейства заявил служителю, что тот еще не скоро ее увидит, и, посторонившись, обернулся к нам.
Юные леди в некотором замешательстве выразили удивление, что папенька не знает цен на билеты в оперу, ведь они-то видели их в газетах тысячу раз.
– Мне вполне достаточно отслеживать стоимость товара, – буркнул он, – я был уверен, что здесь цены такие же, как в театре.
– Я-то цены знал, – отвечал сын, – но промолчал, потому что думал, а вдруг они с такой большой компании возьмут меньше.
При этих его словах сестры презрительно рассмеялись и поинтересовались, где это он слышал, чтоб в развлекательных заведениях кому-то делали скидки?
– Уж слышал я о том или нет, но скажу так: кабы вам сделали скидку, вы бы и идти отказались.
– Верно подмечено, Том! – вскричал мистер Брэнгтон. – Предложишь женщине что-нибудь по разумной цене, так она сразу нос воротит!
– Думаю, тетушка и мисс нас поддержат, ведь папа всегда на стороне Тома, – сказала мисс Полли.
– Ну-ну, полно вам! – вмешалась мадам Дюваль. – Если будете тут стоять и болтать, то мы вообще не попадем внутрь.
Тогда мистер Брэнгтон спросил, как пройти на галерку, и, как только мы оказались у нужной двери, осведомился у билетера о цене.
– Цена обычная, сэр, – отвечал тот.
– Тогда давайте сдачу, – потребовал мистер Брэнгтон, снова протягивая гинею.
– Сколько билетов, сэр?
– Так-с, сколько там нас?.. Шесть.
– Шесть, сэр? Но вы дали мне всего лишь гинею.
– Всего лишь гинею! А сколько ж вы хотели получить? Не может же галерка тоже стоить по полгинеи за билет?
– Нет, сэр, всего пять шиллингов.
Мистер Брэнгтон снова забрал свою злосчастную гинею и заявил, что не согласится на такую обдираловку. Тогда я предложила вернуться домой, но мадам Дюваль запротестовала. Женщина, которая продавала программки, отвела нас к другой двери, ведшей на галерку. Еще немного попрепиравшись, мистер Брэнгтон в конце концов заплатил, и мы пошли наверх.
Мадам Дюваль посетовала, что подниматься так высоко, но мистер Брэнгтон сказал, что зря она жалуется, ведь места первосортные:
– Что бы вы там ни думали, я заплатил как за партер. Я сюда не экономить пришел!
– В самом деле, – согласилась мисс Брэнгтон, – о местах судить рано, хотя, должна сказать, лестница не ахти какая.
Но когда мы поднялись на галерку, всех моих спутников охватило изумление и разочарование. Несколько мгновений они молча глядели друг на друга, а затем разом заговорили.
– Боже мой, папа! – воскликнула мисс Полли. – Вы же привели нас на одношиллинговую галерею!
– Да если бы оно стоило все два шиллинга, я бы только порадовался! Меня отродясь так не обсчитывали. Либо билетер жулик, либо эта ваша опера – грабеж среди бела дня!
– Ma foi, – воскликнула мадам Дюваль, – я в жизни не сидела на таких ужасных местах! Мы же ничего не увидим с этой верхотуры!
– Я еще тогда подумал, – заявил мистер Брэнгтон, – что три шиллинга за место на галерке – цена непомерная, но раз у других входов просили еще больше, я и заплатил без лишних слов. А про себя подумал: тут, небось, не обычная галерка, уж за такие деньги нам обязательно покажут что-нибудь этакое. Но это оказалось самое что ни на есть надувательство!
– Да здесь все равно что на галерке за двенадцать пенни в Друри-Лейн, – вскричал сын, – точь-в-точь! В жизни не видел, чтоб папаша так промахнулся!
– Боже, – протянула мисс Брэнгтон, – а я-то думала, тут будет шикарно… Ну, прямо даже и не знаю, со вкусом, по последней моде.
В такой манере они продолжали выражать свое недовольство до тех пор, пока не поднялся занавес, а тогда сколько же всего чудно́го я наслушалась!
Брэнгтоны отказывались считаться с обычаями и даже с языком другой страны и упорно сравнивали все с английским театром.
Несмотря на мое огорчение из-за того, что я была вынуждена поехать в оперу в таком неприятном обществе вместо другого – такого… совсем иного! – если бы мои спутники дали мне слушать, я бы позабыла обо всех неприятностях и от души наслаждалась бы прекрасным пением солиста, синьора Миллико[56]. Но меня изводили непрерывной болтовней.
– Что за тарабарщина! – негодовал мистер Брэнгтон. – Ни одного слова не понятно. И что это им не поется на английском? Но боюсь, тогда благородная публика не оценила бы.
– До чего неестественно играют! – подхватил сын. – Вы когда-нибудь видели, чтобы англичанин принимал такие нелепые позы?
– А по мне так очень даже мило, – сказала мисс Полли, – вот только взять в толк не могу, что все это значит.
– Боже мой, да какая разница? – вскричала ее сестра. – Охота вам придираться, смотрите да веселитесь! Вон мисс нравится, а я не думаю, что она понимает больше, чем мы.
Вскоре после этого какой-то джентльмен быть столь любезен, что подвинулся, освободив для нас с мисс Брэнгтон место в первом ряду. Как только мы уселись, мисс Брэнгтон воскликнула:
– Святые небеса! Вы только посмотрите! Полли, в партере все без шляпок, а разодеты-то как!
– Бог мой, и впрямь! – вскричала мисс Полли. – Никогда ничего подобного не видывала! Уже ради этого стоит побывать в опере!
Только тогда я сумела разглядеть счастливое общество, которое покинула. Лорд Орвилл занимал место рядом с миссис Мирван. Сэр Клемент постоянно оборачивался в сторону пятишиллинговой галереи, где, наверное, ожидал увидеть меня. И хотя я сидела очень высоко и далеко от него, еще до того, как опера закончилась, он меня, по-видимому, высмотрел – наверное, опознал по прическе.
В конце первого акта, когда опустили зеленый занавес, чтобы актеры подготовились к балетной части[57], Брэнгтоны решили, что опера закончилась. Мистер Брэнгтон бурно возмущался тем, что его надули, показав за такие деньги – такую ерунду.
– Да если бы какой-нибудь англичанин позволил себе такую наглость, его бы забросали камнями! – негодовал отец семейства. – А тут какой-то итальянишка что хочет, то и творит: вышел, пропищал песню-другую, а потом прикарманил твои денежки, как будто так и надо!
Мистер Брэнгтон так твердо вознамерился быть недовольным, что задолго до окончания третьего акта начал ругаться еще пуще, что опера такая длинная, и вопрошал, уж не думают ли певцы, будто их рулады смогут заменить нам ужин.
Во время прелюдии к арии синьора Миллико во втором акте молодой мистер Брэнгтон сказал:
– Похоже, этот тип собирается спеть еще раз! Да они только и знают, что поют! А когда говорить-то будут?
Эта ария, медленная и проникновенная, захватила меня, и я наклонилась вперед, чтобы замечания моих спутников не мешали мне слушать музыку. Но когда стих последний аккорд, я поняла, что оказалась объектом всеобщих насмешек: обе мисс Брэнгтон хихикали, оба джентльмена корчили рожи и показывали на меня пальцем, выражая свое презрение к моей манерности.
Тогда я решила сделать вид, будто слушаю так же невнимательно, как и они, но очень расстроилась, что таким образом была лишена единственного удовольствия, какое могла бы получить в подобном обществе.
– Ну, мисс, вы у нас тонкий ценитель, как я посмотрю! – усмехнулся мистер Брэнгтон. – Так вам нравится опера? Я-то человек простой, всякую чушь на дух не переношу, даже если модники от нее без ума.
– Но скажите, мисс, – полюбопытствовал сын, – почему этот тип выглядит таким несчастным, когда поет?
– Возможно, потому, что персонаж, которого он играет, страдает.
– Тогда лучше бы ему вовсе перестать голосить, пока не взбодрится чуток. Никто не будет заливаться соловьем, когда на душе погано. Что до меня, то я пою, только когда мне весело, а попеть я люблю не меньше других.
Когда занавес упал, все мои спутники обрадовались.
«Как вам понравилось? А вам как понравилось?» – спрашивали они друг у друга с невыразимым презрением.
– Что до меня, – сказал мистер Брэнгтон, – один раз я на крючок попался, но если приду еще раз, их пение доведет меня до Бедлама[58]. Никогда в жизни не слышал такой чуши, во всей опере нет ни толики смысла, ничего, кроме постоянных визгов и завываний с начала и до конца.
– Если бы я сидела в партере, мне бы еще как понравилось: музыка – это моя страсть, – вставила мадам Дюваль. – Но на галерке совершенно невыносимо!
Мисс Брэнгтон, глядя на меня, заявила, что недостаточно изысканна, чтобы насладиться оперой.
Мисс Полли призналась, что, если бы только пели на английском, ей бы очень понравилось.
Брат сказал, что стоило бы устроить дебош и сорвать представление, тогда бы, глядишь, деньги и вернули.
В конце концов все согласились, что опера ужас до чего дорогущая.
Во время последнего танца я заметила у входа на галерку сэра Клемента Уиллоби. Я была крайне раздосадована и все бы отдала, только бы он меня не увидел. Больше всего я боялась, как бы он не услышал, что мисс Брэнгтон называет меня кузиной. Наверное, вы подумаете, что за время моего пребывания в Лондоне я непомерно возгордилась, но эта семья настолько невоспитанна и вульгарна, что я бы стыдилась таких родственников и в деревне, и где угодно еще. Меня и без того безмерно огорчало, что сэр Клемент стал свидетелем того, какую власть имеет на мной мадам Дюваль, и снова подвергнуться унижению было выше моих сил.
По мере того, как зрители расходились и ряды пустели, сэр Клемент пробирался все ближе к нам. Сестры Брэнгтон с удивлением отметили, какой изысканный джентльмен появился на галерке. У меня были все основания ожидать, что они постараются привлечь его внимание, держась со мной накоротке, когда он подойдет. Поэтому я придумала план, как помешать их знакомству с сэром Клементом. Боюсь, вы подумаете, что это было дурно, да я и сама так теперь думаю, но тогда меня заботило лишь одно: как избежать мучительной неловкости.
Когда сэра Клемента от нас отделяла лишь пара кресел, он обратился ко мне:
– Как я рад, что отыскал вас, мисс Энвилл! У всех леди внизу есть сопровождающие, а я пришел предложить свои услуги вам.
– В таком случае, – вскричала я не без колебаний, – мне бы хотелось присоединиться к нашим дамам внизу.
– Вы окажете мне честь, позволив проводить вас? – пылко отозвался сэр Клемент и, немедленно взяв меня под руку, уже готов был удалиться со мною вместе, но я обернулась к мадам Дюваль:
– Нас так много, сударыня; с вашего разрешения, я спущусь к миссис Мирван, чтобы не стеснять вас в экипаже.
И, не ожидаясь ответа, я позволила сэру Клементу увести меня с галерки.
Мадам Дюваль наверняка очень рассердилась; и неудивительно, ведь сейчас я и сама на себя злюсь. А вот мистер Брэнгтон, конечно же, легко утешился, ведь ему не пришлось платить лишних денег, чтобы отправить меня на Куин-Энн-стрит. Что до его дочерей, то они и слова не успели вымолвить, и только удивленно смотрели нам вслед.
Я намеревалась присоединиться к миссис Мирван и поехать с ней домой. Сэр Клемент был в превосходном настроении, и пока мы шли, я втайне наивно радовалась успеху своего плана. Лишь спустившись вниз и оказавшись в толпе слуг, я осознала, что отыскать моих друзей будет не так-то просто.
Я спросила сэра Клемента, как бы мне уведомить миссис Мирван, что я покинула мадам Дюваль.
– Боюсь, вряд ли мы ее найдем, – отвечал он. – Но вы же не будете против, чтобы я доставил вас домой в целости и сохранности?
И сэр Клемент приказал ожидавшему его слуге подать экипаж.
Потрясенная его словами, я резко обернулась к сэру Клементу и сказала, что ни за что на свете не уеду без миссис Мирван.
– Но как же мы с ней встретимся? – воскликнул тот. – Вы же не станете искать ее в партере сами, я не могу послать туда слугу, а мне пойти туда – и оставить вас одну – совершенно недопустимо!
Это была неоспоримая правда, и я умолкла. И все же, как только я собралась с мыслями, я решила ни в коем случае не ехать в его коляске и объявила, что лучше тогда вернусь к своим спутникам наверху.
Сэр Клемент и слышать об этом не желал и пылко умолял не лишать его доверия, коим я его уже почтила.
Пока он разглагольствовал, я заметила лорда Орвилла: тот как раз выходил из партера в сопровождении нескольких леди и джентльменов. К сожалению, он меня тоже увидел и, покинув своих спутников, немедленно направился ко мне.
– Боже правый, неужто это мисс Энвилл! – изумленно воскликнул лорд Орвилл.
Я тотчас же сполна осознала всю глупость своего плана и неловкость своего положения. Я поспешила сказать ему (хоть и запинаясь), что жду миссис Мирван. Каково же было мое разочарование, когда лорд Орвилл сообщил, что она уже уехала!
Я ужасно расстроилась. Допустить, чтобы лорд Орвилл подумал, будто бы я вверила себя защите сэра Клемента Уиллоби, было невыносимо. При этом мне как никогда претила мысль вернуться к моим спутникам – все что угодно, только бы лорд Орвилл их не увидел! Я застыла в растерянности и не смогла удержаться от восклицания:
– Святые небеса, что же мне делать?
– Но почему, дорогая сударыня, вы так переживаете? – вскричал сэр Клемент. – Вы окажетесь на Куин-Энн-стрит почти одновременно с миссис Мирван и, смею вас уверить, доберетесь столь же благополучно.
Я не ответила. Тогда вмешался лорд Орвилл:
– Мой экипаж здесь, мои слуги готовы исполнить любые приказания мисс Энвилл, которые я с готовностью им передам. Сам я поеду в портшезе, так что…
Как же я была благодарна за такое предупредительное предложение, сделанное с такой деликатностью! Я бы с радостью приняла его, но сэр Клемент даже не позволил лорду Орвиллу договорить. Он с явным неудовольствием прервал его, заявив:
– Милорд, моя собственная коляска уже у дверей.
В этот же момент подошел его слуга и сказал, что экипаж подан. Сэр Клемент вызвался проводить меня до него, и взял бы меня за руку, но я ее отдернула, воскликнув:
– Я не могу! Право же, не могу! Пожалуйста, поезжайте сами, а я найму портшез.
– Невозможно! – горячо запротестовал сэр Клемент. – Я даже помыслить не могу о том, чтобы доверить вас сторонним носильщикам. Как я оправдаюсь перед миссис Мирван? Пойдемте, дорогая сударыня, мы будем дома через пять минут.
Снова я стояла в замешательстве. С какой радостью я бы поступилась гордостью и вернулась к мадам Дюваль и Брэнгтонам, не встреть я лорда Орвилла! И все же льщу себя надеждой, что он не только заметил мою растерянность, но и посочувствовал мне, потому что голос его прозвучал необыкновенно мягко:
– Предлагать свои услуги в присутствии сэра Клемента Уиллоби было бы излишним, но я надеюсь, что мисс Энвилл хорошо известно, как бы я был рад хоть чем-то быть ей полезным.
Я присела в реверансе и поблагодарила его. Сэр Клемент настойчиво уговаривал меня идти, и, пока я с тревогой раздумывала, что же делать, танцевальная часть закончилась, публика толпой хлынула вниз. Если бы лорд Орвилл повторил свое предложение, я бы приняла его, несмотря на недовольство сэра Клемента, но он молчал, наверное, не желая показаться дерзким. И тут я услышала голос мадам Дюваль: она уже спускалась с галерки.
– Ну, раз надо ехать… – воскликнула я.
Я замялась, но сэр Клемент немедленно подсадил меня в свой экипаж, выкрикнул «Куин-Энн-стрит!» и вскочил в него следом. Лорд Орвилл, поклонившись и слегка улыбнувшись, пожелал мне доброй ночи.
Я так расстроилась, что лорд Орвилл видел и покинул меня в таком странном положении, что предпочла бы хранить молчание на протяжении всей поездки, но сэр Клемент сделал все, чтобы этого не произошло.
Он начал с многоречивых жалоб на то, что я не желала довериться ему, и допытывался о причине. Эти расспросы крайне меня смутили, и я не знала, что ответить. Я лишь выразила сожаление, что отняла у него столько времени.
– О мисс Энвилл! – воскликнул он, схватив меня за руку. – Если бы вы знали, с каким восторгом я бы посвятил вам не только настоящее, но и все мое будущее, вы бы не стали ранить меня подобным извинением!
Я не знала, что ответить на эту, равно как и на множество других столь же впечатляющих речей. Я не оставляла попыток отнять руку, но все было тщетно: сэр Клемент сжимал ее в своих ладонях, не обращая внимания на мое сопротивление.
Вскоре сэр Клемент заявил, что кучер, по-видимому, едет в неправильном направлении, окликнул своего слугу и отдал ему какие-то приказания. Затем он снова обратился ко мне:
– Как часто, как усердно я искал случая поговорить с вами наедине, без этого грубияна капитана Мирвана! Судьба милостиво даровала мне такую возможность, и позвольте мне, – сказал он, снова беря меня за руку, – позвольте мне воспользоваться ею и признаться, что я обожаю вас.
Я была как громом сражена таким внезапным и неожиданным заявлением. Какое-то время я молчала, а затем, оправившись от изумления, промолвила:
– Право же, сэр, если вы вознамерились заставить меня пожалеть о том, что я по глупости покинула своих спутников, вы преуспели.
– Жизнь моя, – вскричал он, – как вы можете быть так жестоки? Ужели нрав ваш настолько не в ладу с вашим хорошеньким личиком? Ужели этот нежный румянец на очаровательных щечках не следствие благодушия, равно как и красоты?..
– О сэр! – оборвала я его. – Все это прекрасно, но я надеялась, что наслушалась достаточно подобных речей на ридотто, и не ожидала, что вы так скоро возобновите их!
– То, что я говорил тогда, моя милая обвинительница, было результатом ошибочной, оскорбительной мысли, будто бы ваш ум уступает вашей красоте. Но теперь, когда я вижу, что вам нет равных и в том, и в другом, любые слова, любое красноречие слишком слабы, чтобы передать, как сильно я восхищаюсь вашими достоинствами!
– Если бы ваши мысли были в согласии с вашими речами, – вскричала я, – вы никогда не подумали бы, что я способна поверить похвалам, настолько превосходящим мои заслуги!
Эти мои слова, сказанные очень серьезно, вызвали еще более бурный протест. Я продолжала возражать, пока с удивлением не осознала, что мы все еще не приехали на Куин-Энн-стрит. Тогда я попросила, чтобы сэр Клемент приказал кучеру ехать быстрее.
– Неужто этот краткий миг, когда впервые в жизни я счастлив, кажется вам слишком долгим?
– Боюсь, кучер сбился с дороги, – отвечала я, – иначе мы бы уже подъезжали к дому. Прошу, поговорите с ним!
– Вы думаете, я сам себе враг? Если бы добрый гений подал кучеру мысль продлить мое счастье, разве стал бы я препятствовать этому?
Тогда я заподозрила, что он сам приказал кучеру свернуть не туда. Я так встревожилась, что немедленно опустила окно и попыталась открыть дверь экипажа, вознамерившись выпрыгнуть на улицу. Но сэр Клемент удержал меня, воскликнув:
– Ради всего святого, что случилось?
– Я… Я не знаю! – воскликнула я, задыхаясь. – Но я уверена, что мы едем не туда, и если вы не переговорите с кучером, я выпрыгну из экипажа.
– Вы поражаете меня, – отвечал сэр Клемент, продолжая меня удерживать, – не понимаю, чего вы опасаетесь. Вы ведь не сомневаетесь в моем благородстве?
И он привлек меня к себе. Я до смерти испугалась и пролепетала:
– Нет, сэр, вовсе нет! Вот только миссис Мирван… Боюсь, она будет беспокоиться.
– Откуда эта тревога, мой дражайший ангел? Чего вам бояться? Моя жизнь принадлежит вам, рядом со мной вы в полной безопасности!
И с этими словами он пылко поцеловал мою руку.
Никогда в жизни мне не было так страшно. Я решительно вырвалась из его объятий и, высунувшись в окно, крикнула кучеру, чтобы он остановился. Где мы находились в тот момент, я не знаю, но вокруг не было ни души, иначе я бы позвала на помощь.
Сэр Клемент изо всех сил пытался унять и успокоить меня.
– Если вы не желаете моей смерти, – воскликнула я, – ради бога, ради всего святого, выпустите меня!
– Не волнуйтесь так, жизнь моя! Я сделаю все, что вы прикажете, – заверил он.
И он сам окликнул кучера и велел ему поспешить на Куин-Энн-стрит.
– Этот дурень явно все напутал, но теперь, надеюсь, вы вполне удовлетворены.
Я не ответила, но по-прежнему смотрела в окно, следя, куда мы едем. Это меня не успокаивало, ведь я не понимала, в правильную мы сторону движемся или нет.
Теперь сэр Клемент многословно разглагольствовал о благородстве своих намерений, уверял меня в своем уважении, умолял о прощении за то, что оскорбил меня, и упрашивал не думать о нем плохо. Но я молчала, ведь я слишком опасалась его, чтобы упрекать, и слишком гневалась, чтобы заговорить, удержавшись от упреков.
Так мы проехали по нескольким улицам, но вот, наконец, к моему величайшему ужасу, сэр Клемент приказал кучеру остановиться и обратился ко мне:
– Мисс Энвилл, мы сейчас где-то в двадцати ярдах от вашего дома, но я не могу расстаться с вами, пока вы великодушно не простите меня за нанесенную обиду и не пообещаете умолчать о произошедшем перед миссис Мирван.
Я колебалась между страхом и негодованием.
– Ваше нежелание говорить удваивает мое раскаяние в том, что я вызвал ваше неудовольствие, ведь я вижу, что могу положиться на обещание, которое вы не готовы давать опрометчиво.
– Я крайне, крайне огорчена! Вы требуете обещания, которого, как вы сами понимаете, я не должна давать. И в то же время я не осмеливаюсь отказать…
– Трогай! – крикнул сэр Клемент кучеру. – Мисс Энвилл, я не буду принуждать вас, я не буду настаивать, но всецело положусь на ваше великодушие.
Я немного смягчилась. Как только сэр Клемент это заметил, он немедленно решил воспользоваться моментом. Он упал на колени и умолял меня так смиренно, что я была вынуждена его простить. Мне было стыдно смотреть, как он унижается. После того сэр Клемент не оставлял меня в покое, пока я не дала слово, что не стану жаловаться на него миссис Мирван.
Мои собственные глупость и гордыня, из-за которых я оказалась в его власти, не могли не склонить меня в его пользу. Однако я приложу все усилия, чтобы никогда больше не оставаться наедине с сэром Клементом Уиллоби.
Когда мы в конце концов приехали домой, я так обрадовалась, что непременно простила бы его, если бы не сделала этого раньше. Ведя меня наверх, он громко и гневно отчитывал своего слугу за то, что тот поехал совсем в другую сторону. Мисс Мирван выбежала мне навстречу, и кого же я увидела за ее спиной? Лорда Орвилла!
Моя радость тут же уступила место стыду и смущению. Мне было невыносимо думать, что он знает, как долго мы с сэром Клементом оставались наедине, а я была не вольна дать тому какое-либо оправдание.
Все вздохнули с облегчением при виде меня и сказали, что были крайне удивлены и обеспокоены моим долгим отсутствием, поскольку узнали от лорда Орвилла, что я поехала не с мадам Дюваль. Сэр Клемент в притворном негодовании объяснил, что его болван-слуга не понял распоряжений и повез нас вверх по Пикадилли. Что до меня, я только покраснела. Хоть я и не собиралась нарушить свое обещание, но все же считала ниже своего достоинства подтверждать историю, в которую сама не верила.
Лорд Орвилл любезно поздравил меня с тем, что все неприятности этого вечера счастливо завершились, и сказал, что не мог вернуться домой, не справившись о моем благополучии.
Вскоре он распрощался и уехал, а за ним и сэр Клемент. Как только они ушли, миссис Мирван, хоть и мягко, но пожурила меня, что я покинула мадам Дюваль. Я, ничуть не покривив душой, заверила ее, что впредь буду более осмотрительна.
Приключения этого вечера так меня расстроили, что я не могла заснуть всю ночь. Меня терзают самые мрачные опасения. Как бы лорд Орвилл не предположил, что моя встреча с сэром Клементом на лестнице, ведущей на галерку, была неслучайной; как бы не подумал, что мы так долго пробыли наедине в его экипаже с моего согласия. Ведь я не сказала ни слова и никак не выразила свое недовольство относительно якобы ошибки кучера.
Хотя визит лорда Орвилла на Куин-Энн-стрит с целью дождаться нашего приезда, вероятно, подсказан подозрениями, свидетельствует он и о тревоге. Действительно, мисс Мирван говорит, что лорд Орвилл явно был крайне обеспокоен, даже встревожен, – и с нетерпением ждал моего возвращения. Если бы я не боялась себе польстить, я бы подумала, что он, возможно, подозревал о намерениях сэра Клемента и поэтому волновался за меня.
Что за длинное письмо! Однако вряд ли я еще много напишу из Лондона, ведь капитан утром сказал, что мы уезжаем из города в следующий вторник. Сегодня у нас обедает мадам Дюваль, и тогда-то ей и сообщат о его намерении.
После того, как мадам Дюваль так гневалась вчера, я очень удивлена, что она приняла приглашение миссис Мирван. Боюсь, что сегодня ее неудовольствие обратится главным образом на меня, но я должна терпеливо это вынести, ведь мне нет оправдания.
Прощайте, мой дорогой сэр. Если это письмо встревожит вас, то тем более я буду жалеть о бездумной опрометчивости, о которой оно повествует.